Март 2017 :: Олег ХАРЕБИН
Столица и провинция

КОНСЕРВАТИЗМ. ЛИБЕРАЛИЗМ
В Европе во время так называемой Реформации произошёл раскол католического либидо на консервативную, католическую, и либеральную, протестантскую, установки. В результате Аугсбургского соглашения 1555 года обе установки признали друг друга. Реформация затронула все европейские государства, и там, где консервативный католицизм и либеральный протестантизм признали друг друга (Германия, Англия, Голландия, Швейцария, Бельгия), установилась морально-духовная конкуренция, способствующая Ренессансу, культурно-духовному взлёту, интенсивному экономическому и политическому развитию.


А в России консервативная, сохраняющая установка «русскости» раскольников-старообрядцев после реформ патриарха Никона середины ХVII века жёстко и системно подавлялась, превратив этих хранителей веры в изгоев. Это в конце концов привело к прозападному политэкономическому «большевизму» — односторонней, тупиковой западной колее Маркса, «мозгового» жителя «мирового города» Шпенглера. Тогда кто же заложил бомбу под Россию? Не все ли русские цари и царицы, начиная с Алексея Михайловича, Софьи вкупе с Петром и Екатериной Великими, Александрами и Николаями наращивали духовный «бомбовой заряд», дискредитируя хранителей «русскости» — боярство и старообрядцев? Талантливый демагог, житель «мирового города» В. И. Ленин лишь поджёг бикфордов шнур в октябре 1917 года.


Плевать было этому «мозговому человеку», Ленину, на Россию. Им двигала западная «воля к власти», которой он духовно напитался в течение десятилетнего сидения в Женеве. «Ибо большевики не есть народ, ни даже его часть, они низший слой «общества», чуждый, западный, как и оно, однако им же не признанный и потому полный низменной ненависти. Все это от крупных городов, от цивилизации — социально-политический момент... Подлинный русский — это ученик Достоевского» [4, Т. 2, гл. 3].


Совершенно ничего не подозревая о двусоставном консервативно-либеральном балансе либидо народа, самым естественным образом, дабы разрядить гнетущую сталинскую атмосферу страха и государственного насилия, Н. С. Хрущёв в 1956 году, на ХХ съезде КПСС, расколол послесталинское либидо на равновеликие консервативную (просталинскую) и либеральную (прохрущёвскую) установки. Возникло равновеликое напряжение противоположностей, и психологические интроверсия и экстраверсия «схлестнулись» для взаимоограничения и повышения общественного напряжения в виде «возбуждения духа» Н. Я. Данилевского, и, в конечном итоге, «хрущёвской оттепели», этакого материалистического коммунистического «Ренессанса». Так происходят культурные политические и духовные взлёты: в духовной борьбе консерваторов с либералами, и в более дифференцированном виде — в споре «физиков» и «лириков», интеллектуалов, жителей «мировых городов», с провинциалами, людьми чувства.

ЭВОЛЮЦИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ
Любая коллективная установка, бывшая эффективной в течение сотен лет, достигнув своего пика, раскалывается, поляризуется на экстраверсию — движение общественного либидо прочь от центра вовне, и интроверсию — консервацию, успокоение, движение к центру, общее энергетическое затухание. Католицизм и православие стали культурно, психологически и типологически оформляться ещё в веке VIII, во времена империи Карла Великого до официального раскола на Никейском соборе в XI веке.


Католицизм есть более экстравертная, более либеральная, более материалистичная по отношению к православию установка. Суть её — движение католического либидо вовне, по горизонтали, «воля к власти в области нравственного» (О. Шпенглер).

Тотальная колонизация всех и вся, крестовые походы, начавшиеся сразу же после раскола в XII веке для духовного и нравственного покорения ставших еретиками православных. Экстраверсия, согласованное движение вовне по горизонтали, требует мощного морального и финансового координирующего центра. Институт папства и Ватикан стали как символом, так и морально-финансовым центром католицизма. В православии такого единого центра нет. Все церкви автокефальны, не зависимы друг от друга. Лишь Константинопольский православный патриарх — «первый среди равных».

Символ православия, гора Афон, и её старцы — созерцатели, живущие как на дотации от греческого правительства, так и частные пожертвования.


Равновеликий раскол и напряжение противоположностей центробежного (экстравертного) и центростремительного (интровертного) энергетических потоков католицизма и православия, собственно, и сформировали успешную христианскую цивилизацию, затмившую арабскую. Так как противоположности суннитов и шиитов не были равновелики, то и арабское либидо не обладало функцией саморегуляции, как, впрочем, и турецкое либидо, скатившись до материализма Ататюрка и впав затем в постоянную зависимость от Запада. Впрочем, и Россия скатилась до коммунистического материализма СССР, после развала которого впала в моральную зависимость от Запада, от коей сейчас пытаемся избавиться для обретения собственного лица. Значит, нам с турками по пути? По пути обретения собственного лица?


Однако христианская цивилизация состоялась в качестве главной господствующей общемировой политической силы к началу ХХ века — самодостаточные мировые цивилизационные центры, Индия и Китай, были в колониальной и полуколониальной зависимости от Европы и России. В качестве символа завершённости христианской мировой экспансии можно полагать «встречу на Эльбе» восточного православия с западными католицизмом и протестантизмом в Калифорнии и на Аляске в середине XIX века. Между тем общими «усилиями» русских царей и патриархов православная установка деградировала, не была способна к саморазвитию, которое реализуется в виде свободного напряжения типологических противоположностей без физического и иного насилия. Это вопрос о признании коллективной противоположности в праве на существование. Русское православие следовало по византийскому пути — инакомыслие жестоко подавлялось.

В результате такого хода событий православных императорской Византии и императорской России в природе не существует.

В русской традиции также принято списывать все неудачи на внешних врагов. Между тем во многих своих бедах мы сами виноваты, потому существовал и существует стереотип тотальной и фатальной для нас духовной одинаковости. То, что хорошо для высшего политического или духовного лица, должно быть хорошо для всех — пресловутое единство.

Настоящее же единство достигается честным и искренним выражением собственного психологического типа: консервативного или либерального. Третьего не дано. Если один тип жёстко, до кровопролития и лишения социальных прав, дискредитирует противоположный, то происходит нарушение равновеликого балансового потенциала либидо народа, начинается процесс деградации, утрачивается функция бессознательной или сознательной саморегуляции, самоорганизации из-за отсутствия напряжения противоположностей. Механизм саморегуляции и самоорганизации сработал, правда, в 1612 году во времена земского старосты Минина и зарайского князя Пожарского. Тогда ещё было «русское лицо».
Затем последовало петровское «онемечивание». Далее — «офранцуживание». Сейчас идёт англомания. В русской речи и в СМИ появились «мониторинги», «саммиты», «бренды-тренды», непонятные для большинства людей, особенно в провинции.


Статьи подписываются по-американски, демократично: «Иван Петров», «Михаил Сидоров», отчества в общении упускаются для удобства и демократичности. И тогда непонятно, сколько человеку лет: 20 или 70.


Там, где напряжение противоположностей в России имело место, как в литературе духовный спор «славянофилов» и «западников», во второй половине XIX — начале ХХ века наблюдался «серебряный век», развитие. Но либидо царской России текло по прозападной колее, «славянофилы» не были равновелики «западникам», и литературного «золотого века» после «серебряного» в России не произошло. Это не сбалансированное движение России остро ощущал выдающийся русский мыслитель Николай Яковлевич Данилевский: «С этой точки зрения само русское старообрядство получает значение, как живое свидетельство того, как строго проводилась эта охранительность, где незначительная перемена обряда могла показаться новшеством, возмутившим совесть миллионов верующих, там, конечно, были осторожны в этом отношении, и кто знает, от скольких неблагоразумных шагов удержало нас старообрядство после того, как европейничанье охватило русскую жизнь!» [1, гл. XVII].


С середины XVI века вплоть до правления Наполеона во Франции так же жёстко и системно, как и в ситуации с нашими консерваторами-раскольниками, подавлялась либеральная установка протестантов и гугенотов. Хотя теориям и идеям К. Г. Юнга около ста лет, мировой генетической науке до сих пор неизвестен природный, гендерный механизм, почти поровну делящий человечество на мужчин и женщин. Точно так же неизвестен и механизм дифференциации врожденных интровертного (консервативного) и экстравертного (либерального) равноправных природных психологических типов. Тем не менее там, где природный консервативно-либеральный баланс сохранён в религиозном, политическом виде (США, Германия, Великобритания), общество развивается эволюционно, и работает механизм саморегуляции. Примеры последнего времени — Brexit в Великобритании и победа Д. Трампа на президентских выборах в США.
Франция и Россия — общества с нарушенным либидозным (энергетическим) балансом в резу

льтате системной, длительной по времени дискредитации одной из частей, либеральной или консервативной — не суть важно. Это общества революционные, в гораздо меньшей степени способные к саморегуляции. Революции 1789 и 1917 годов — следствия нарушения баланса разнонаправленных потоков коллективного двусоставного либидо. Мнимое преимущество одной установки над другой, духовная типологическая монополия — повод для деградации, распада, исчезновения государственности. Россия трижды теряла государственность — в Смутное время 1610–1612 годов, после Октября 1917-го и после распада СССР в 1990 году.


Франция пережила это четыре раза: в 1789-м после взятия Бастилии пала королевская власть, в 1814 году после поражения Наполеона, в 1871 после поражения Наполеона III во франко-германской войне и «Парижской коммуны», в 1940 году после захвата Парижа Гитлером. В первый раз власть восстановили жители «мирового города» Парижа, французские революционеры-социалисты. Во второй раз государственность Франции спасло политическое тщеславие Александра I, желавшего быть моральной и политической ровней Западу. В третий раз спасла провинция в лице версальского правительства Тьера, не поддержавшая восставших парижан, и имеющая за спиной немецкие штыки. Четвёртый раз государственность была восстановлена после Второй мировой. Когда немцы в июне 1940 года без боев взяли Париж, когда было образовано прогерманское правительство в Виши, французский общественный регулятор в виде контрпозиции «центр — провинция» уже не сработал.


Послереволюционное развитие французского и российского обществ пошло аритмично, рывкообразно, вне «космического такта» (О. Шпенглер). В таких «революционных» обществах чувство национального достоинства и общий культуро-созидающий дух есть нечто непостоянное и весьма зависящее от личности правителя. Сравним Францию Наполеона с Францией Наполеона III, президентов Ш. де Голля, Ж. Помпиду с сегодняшним Ф. Олландом. Или СССР Сталина — Хрущёва с СССР Черненко — Горбачёва, Россию Ельцина с «путинской эпохой». Везде: «небо и земля», бинарные парные оппозиции «сильный государь — мощное государство», «слабый государь — слабое государство». То есть речь идёт не только о сильнейшей зависимости национального самосознания от личности правителя, но вопрос существования нашего государства вообще, как в случаях Николая II и Горбачёва, висит на тонкой нити. Эта нить — психика и личностно-духовный потенциал человека, стоящего на политической вершине России. Чего не скажешь о США, там неважно, кто президент: Рейган, Обама или Трамп.


Американское общество — саморегулирующаяся социально-психологическая структура в сбалансированных контрапозициях. Административная — «центр — провинция», психологическая — «интеллект — чувство» (жители «мировых городов» — жители провинции). Плюс властно-политический баланс: федеральные полномочия — региональные полномочия (правительства штатов), полномочия президента — полномочия Конгресса, плюс типологический баланс экстраверсии (либеральной установки) — интроверсии (консервативной установки) в форме постоянного противостояния демократов и республиканцев. Кроме всего прочего, в США существует ещё и духовно-религиозный баланс в виде равновеликого противостояния католиков и протестантов. То есть США — сбалансированная саморегулирующаяся система административных, социальных, политических, религиозных, психологических регулятивных рычагов. Поэтому для США сама по себе личность главы государства не важна. Чего не скажешь о России и Франции, постреволюционных государствах с повреждённым (несбалансированным) коллективным либидо.

ЕВРОПЕЙНИЧАНЬЕ
Когда в «смутное время» Россия первый раз раскололась на пропольскую столичную «семибоярщину» и прорусскую провинцию — у нас было «русское лицо». И провинциалы — земский староста Минин с зарайским князем Пожарским, вкупе с патриархом Гермогеном восстановили «статус кво» — русский консервативно-либеральный баланс. Функция социальной саморегуляции, самоорганизации сработала, несмотря на то, что за спиной столичной Москвы были польские, литовские, шведские отряды.


Но «злой рок русскости» Пётр Великий явно «перегнул палку» реформами и пустил Россию по чуждой тупиковой западной одноколейке. «К чему было брить бороды, надевать немецкие кафтаны, загонять в ассамблеи, заставлять курить табак, учреждать попойки (в которых даже пороки должны были принимать немецкую форму), искажать язык, вводить в жизнь придворного и высшего общества иностранный этикет, менять летоисчисление... стеснять свободу духовенства? К чему ставить иностранные формы жизни на первое, почётное место, и тем накладывать на всё русское печать низкого и подлого, как говорилось в то время? Неужели это могло укрепить народное самосознание?» [1, гл. XII].


Когда в октябре 1917  года радикалы-глобалисты («весь мир насилья мы разрушим до основания…»), большевики-ленинцы взяли власть, то, естественно, включилась значительно ущемленная Петром Великим функция бессознательной саморегуляции, самоорганизации.


Возникло противостояние «центр — провинция» столиц — Петербурга, Москвы — с остальной Россией. Правительство Юга России, Южнорусское правительство Деникина, Уфимская Директория, Омское Правительство Колчака, правительство братьев Меркуловых на Востоке суть квазигосударственные образования, вырождавшиеся в банды, за спинами которых стояли штыки Англии, Франции, США, Германии, Японии, которые сами не гнушались грабежами. Даже несмотря на помощь Франции и США, «провинция» не смогла организоваться. Православие, лишённое самостоятельности Петром I, оказалось слабым, деградировавшим духовным рычагом в смутное время. Отсюда — братоубийственная гражданская война, философские пароходы и поезда осенью 1922 года. И тут же — в декабре 1922 — образование СССР.


Вот простые, внятные признаки «европейничанья», по Н. Я. Данилевскому, которые можно обнаружить как у царской элиты, так и у большевиков, бравших за образец Парижскую коммуну.


«1. Искажение народного быта и замен форм его формами чуждыми, иностранными; искажение и замен, которые, начавшись с внешности, не могли не проникнуть в самый внутренний слой понятий и жизни высших слоёв общества.


2. Заимствование разных иностранных учреждений и пересадка их на русскую почву — с мыслью, что хорошее в одном месте должно быть везде хорошо.


3. Взгляд на внутренние, так и на внешние отношения и вопросы русской оптики с иностранной, европейской точки зрения…» [1, гл. XI].


Впрочем, эти признаки «европейничанья» можно наблюдать и у части нынешней политэлиты, так называемых либералов.
После ста пятидесяти лет Петровской эпохи почти всеобщего «европейничанья» Данилевский жёстко, но честно констатирует: «Но результаты известны: ни самобытной культуры не возросло на русской почве при таких операциях, ни чужеземное ею не усвоилось и не проникло далее поверхности общества; чужеземное в этом обществе произвело ублюдков самого гнилого свойства: нигилизм, абсентеизм (от лат. аbsent — отсутствующие в имении помещики), шедоферротизм (постепенное освобождение крестьян от креп. зависимости в течение 20 лет без земли), сепаратизм, бюрократизм, навеянный демократизм и самое модное чадо — аристократизм a la «Весть», позднейший из измов» [1, гл. V].

По жёсткости и честности совпадает с видением культурно-политического лица Руси О. Шпенглера: «Лёгкость, с которой большевизм в России уничтожил 4 так называемых сословия Петровской эпохи (дворянство, купечество, мещанство и крестьянство) доказывает, что они были чистым подражанием и порождались административной практикой, которая была лишена всякой символики, — а последнею силою не удушить». [4. Т. 2, гл. 4].


Хотя Данилевский лично был знаком по кружку «петрашевцев» с Ф. М. Достоевским, он ещё не знал, что именно этот «петрашевец», в самый последний момент избежавший казни через повешение, через несколько десятков лет станет общемировым литературным феноменом высшего духовного порядка, как, впрочем, и «отец большевизма» Л. Н. Толстой. «Толстой — это всецело великий рассудок, «просвещённый» и социально направленный. Всё, что видит вокруг, принимает позднюю, присущую городу и Западу, форму проблемы. Между тем Толстой — событие внутри европейской цивилизации.

Он стоит посередине между Петром Великим и большевизмом. Все они русской земли в упор не видят… Ненависть Толстого к собственности имеет политэкономический характер, его ненависть к обществу — характер социально-этический; его ненависть к государству представляет собой политическую теорию. Толстой связан с Западом всем своим нутром. Он великий выразитель петровского духа, несмотря даже на то, что он его отрицает» [4, Т. 2, гл. 3].


О. Шпенглер считал творчество Л. Н. Толстого поздним духовным продуктом умирающей западноевропейской культуры: «Толстой же — это маэстро западного романа, к уровню его «Анны Карениной» никто даже близко не подошёл; и точно так же он, даже в крестьянской блузе, является человеком из общества».


Как и Ф. Ницше, Шпенглер очень высоко ценил творчество Достоевского. Складывается впечатление, что Достоевский по творческой, духовной мощи (после Гёте) номер один у Шпенглера. «Достоевского не причислишь ни кому, кроме как к апостолом первого христианства. Его «Бесы» были ошиканы русской интеллигенцией за консерватизм. Однако Достоевский этих конфликтов просто не видит. Для него нет разницы между консерватизмом и религиозностью: и то, и то — западное. Такая душа смотрит поверх всего социального. Никакая подлинная религия не желает улучшать мир фактов. Достоевский, как всякий прорусский, этого мира просто не замечает. Что за дело душевной муке до коммунизма? Религия, дошедшая до социальной проблематики, перестает быть религией... Достоевский — это святой, Толстой — всего лишь революционер. Из него одного, подлинного наследника Петра, и происходит большевизм. Христианство Толстого было недоразумением. Он говорил о Христе, а имел в виду Маркса. Христианство Достоевского принадлежит будущему тысячелетию» [4, Т. 2, гл. 3].

РУССКИЙ ДУХ
Самая высшая форма человеческой деятельности — это, несомненно, творчество. Что являлось источником вдохновения Достоевского? Рискну предположить, что одним из источников его творчества являлась душевная раздвоенность: «У меня две Родины: Россия и Европа». Впрочем, у Н. В. Гоголя в душе тоже ведь была раздвоенность, он писал и мыслил как по-русски, так и по-украински. Равновеликая раздвоенность создаёт жизненное напряжение, реализуясь в творческих продуктах.

Равновеликая раздвоенность экстраверсии — интроверсии, либеральной и консервативной установок создаёт общественное жизненное напряжение, «возбуждение духа». Плюс чувство свободы — каждый может выразить свой психологический тип в консервативном или либеральном контексте.


Проблематику отсутствия в обществе жизненного напряжения для «возбуждения духа» понимал и Н. Я. Данилевский: «Оскудение духа может излечиться только поднятием и возбуждением духа, которое заставило бы встрепенуться все слои русского общества, привело бы их в живое общение, восполнило бы недостаток его там, где он иссякает в подражательности и в слепом благоговении перед чуждыми идеалами, из того сокрытого родника, откуда он не раз бил полноводным ключом, как во времена Минина» [1, гл. ХI].


«Дух Минина», русский дух в противостоянии «центр — провинция» в Смутное время произвел коррекцию «семибоярщины» столицы Москвы образца 1612 года. В 1917 году победу над «провинцией» одержали «мировые города» С.-Петербург и Москва. Функция саморегуляции общества не сработала. В 1991 году, после распада СССР, «провинция» молчала, когда глобалисты, сторонники Б. Н. Ельцина, «Гайдар и его команда» брали власть в русских «мировых городах» Ленинграде и Москве. Поняв, что к чему, «провинция» в лице Парламента осенью 1993 года попыталась одёрнуть глобалистов. Не получилось, за ними стояли США. Если смотреть на глобалистов-коммунистов и глобалистов-либералов прагматично, то коммунисты, кроме «воли к власти», хотя бы формально были привязаны к «рабочему классу», вторые, кроме пресловутой «воли», — только к наживе, пределов которой нет. Прошло менее десяти лет после расстрела российского Парламента, и функция саморегуляции сработала в душе Владимира Путина, когда в 2000-х годах он начал борьбу с «семибанкирщиной».


Русский дух у Шпенглера — в творчестве Достоевского. У Н. Я. Данилевского — «во временах Минина», у автора этих строк — в фильме «Андрей Рублёв» Тарковского, у других — «Пушкин — наше всё». А хватает ли нам духа РПЦ? Не уверен.

Нам нужно восстановить историческую и духовную справедливость — вернуть тысячи зарубежных старообрядцев, обогащённых культурным и экономическим опытом, на «матушку Русь» для обретения собственного «лица». Нужна целевая госпрограмма по возвращению старообрядцев. Деньги вкладывать в качественных людей, чтобы они создавали русские культурные и экономические продукты на нашей земле.
Но это, чувствую, из области фантастики...

ЧТО ДЕЛАТЬ?
Необходимо, думаю, перераспределение финансовых потоков в сторону провинции, уменьшение роли Москвы в качестве финансовой и властной «чёрной дыры», производителя «интеллектуальных бродяг», «офисного планктона», спортивных «кочевников».


Поскольку революциями «занимается» студенчество, молодые жители «мировых городов», необходимо создание христианского студенческого союза для пропагандисткой работы с потенциальными бунтовщиками, смутьянами и бузотерами. Важно установление паритетных сбалансированных отношений во всех сферах российской жизни. Западное «здесь и сейчас» заменить на «завтра-послезавтра». Поставить себе цели хотя бы на столетие.


Государственникам пора, наконец, разобраться: на какого рода людей им опираться — на «отвязанных» жителей «мирового города», «интеллектуальных бродяг», меняющих гражданство, как перчатки, или на «привязанных» (к земле, к станку, к шахте, к собственному делу с собственной фамилией) провинциалов.


Последние 400 лет, по русской традиции, «смута» всегда рождалась в столицах, а власть держалась на консервативной провинции. Точно так же и Эрдоган удержался у власти во время мятежа проамериканских глобалистов — провинция не поддержала мятежников.


Очень уж дружно шагает по миру англосаксонский мир. Такая согласованность вкупе с «волей к власти» несет экзистенциальную угрозу российскому государству. Идея Данилевского о «всеславянстве» очень верна, нужно работать на возвращение в русское лоно рычагами «мягкой силы» в славянскую и православную единую семью Сербии, Греции, Молдавии, Болгарии, Казахстана, Румынии, Грузии, Армении, Киргизии. Нужны финансы — как в экономическом, так и в культурном аспектах.


Зачем соревноваться с Западом в спорте? Это их детище. Они всегда могут рубануть по результату. Совсем другое дело — освоение Космоса и автомата Калашникова. Плюс военно-спортивные игры.


Необходимо создание системы новых противовесов на случай прихода к власти прозападного человека, посредственного политика, не обладающего чувством национального достоинства и крепким умом. В конце концов, как Сталин, так и Хрущёв, были провинциалами. Привести в сбалансированное состояние (хотя бы 50 на 50) ТВ и кинематограф, книгоиздание в контроверзе «западное — русское».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Почему штатные политики Великобритании и Италии затевают референдумы и проигрывают их? Потому что это — обычные политические посредственности, глобалисты, не имеющие понятия о душе собственных народов, не учитывающие мнения провинциалов, хранителей души… «Народы — это не языковые, не политические, не зоологические единства, но единства более душевные…». [4. Т. 2, гл. 2]. В реальной жизни и политике в длительной перспективе будут выигрывать элиты, которые чувствуют, понимают, представляют душу собственного народа… Всё остальное — временный пустоцвет, прикрывающий внутреннюю ущербность идентификацией с каким-либо цветом: красным, чёрным, коричневым, фиолетовым (флаг Евросоюза), радужным (ЛГБТ).

Красноярск

ХАРЕБИН Олег Сергеевич,
публицист

Литература
1. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. — М.: Институт русской цивилизации, 2008.
2. Достоевский Ф.М. Подросток. — М.: Правда, 1984.
3. Фёдоров Н.Ф. Философия общего дела. — М.: Мысль, 1982. — Т. 2.
4. Шпенглер О. Закат Европы. — М.: Мысль, 1998. — Т. 1–2.