Июнь 2018 :: Борис КУРКИН
Миссия России — удерживать мир

У людей короткая память, чем не без успеха пользуются идеологи и администраторы. Помните разговоры и жаркие споры о «правовом государстве»? И где они сейчас, эти споры? Неужели это самое закреплённое в Конституции «правовое государство» уже построено, а заодно выяснено значение сего, не ставшего от этого более прозрачным, словосочетания?

Точно такая же участь постигла и призывы выработать для России «национальную идею». Сколько было разговоров о её необходимости, но теперь всё в прошлом. То ли наши мозговые центры не сдюжили и не измыслили что-либо путное, хотя бы для служебного пользования, то ли испугались «бездны», перед ними разверзшейся, и засекретили результаты своих изысканий.

Можно предположить, что кое-какие попытки осветить проблему сущности и содержания «национальной идеи» применительно к современной России, будут предприняты вновь после недавней статьи Владислава Суркова «Одиночество полукровки». Анализ данной статьи не является предметом нашего разговора, а посему буду краток: обсуждение этого произведения свидетельствует о прискорбно низком уровне образованности тех, кто узрел в нём некий «прорыв». Всё сказанное Владиславом Юрьевичем было и стало достоянием читающей и пишущей русской публики сто с лишним лет назад благодаря трудам славянофилов Ф. И. Тютчева, Н. Я. Данилевского, К. Н. Леонтьева и в известной мере К. П. Победоносцева и В. В. Розанова. Можно было бы упомянуть в связи с этим и А. С. Пушкина, историко-философские взгляды которого лишь совсем недавно были должным образом проанализированы П. Н. Грюнбергом и В. С. Непомнящим1.

Конечно, В. Ю. Сурков читал славянофилов и прочих упомянутых русских философов и литераторов. Однако в названии его штудии крайне неудачно, на наш взгляд, используется экспрессивно-оценочное слово «полукровка», несущее в сознании носителей русской культуры ярко выраженную негативную коннотацию вроде «ублюдка» или «бастарда». Убивает и то, что в конце статьи автор цитирует некоего подзаборного рэпера — любителя ненормативной лексики. О вкусах вроде бы не спорят, но признание того, что слушают наши идеологи, прямо скажем, ошеломляет.

Безусловно и то, что написана сия статья в силу глубокого и запоздалого на целый век осознания нашей элитой того факта, что Россия — не Европа и не Азия, а нечто самостоятельное, отдельное и уникальное. В этом, разумеется, «прорывность» статьи и её значение как методички для блуждающих в трёх соснах «прогрессивных интеллектуалов». Что ж, каждое новое поколение политиков и идеологов нужно обучать заново одному и тому же и заставлять читать с карандашом русскую историко-философскую литературу. Всё это объяснимо: прежде ничего, кроме брошюрок «по марксизму-ленинизму» читано не было, а после того, как брошюрки были выброшены в мусорную корзину, «прогрессивные интеллектуалы» переключились на цитирование К. Поппера и фон Хайека.

Одним словом, не исключено, что осмысление «Одиночества полукровки» породит ещё одну попытку сочинить «национальную идею» для России «по вновь открывшимся обстоятельствам». И в том будет свой резон.

ЦЕЛИ И ЗАДАЧИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ РОССИИ

Спросим себя: «Зачем нужна России национальная идея? С какой целью следует её сформулировать?»

Ответ будет таков: целью «национальной идеи» является сплочение общества вокруг базовых ценностей, достижение максимально широкого общественного согласия в условиях, мягко говоря, близких к расколу, к социально-культурной дезинтеграции нашего общества. Нас мало что объединяет. Тёплую общность всех со всеми (или почти со всеми) мы ощущаем лишь 31 декабря и 9 мая.

К этому добавляется обостряющаяся духовная и политическая ситуация в мире, характеризующаяся оголтелой русофобией, а также прогрессирующей и агрессивной дехристианизацией Запада. Как следствие — повальным расчеловечиванием и обрушением элементарных норм морали и гуманизма. И это не может не влиять на состояние умов и душ наших людей. Отказ от формулирования национальной идеи будет в такой ситуации признанием нашего умственного бессилия и выражением полной и безоговорочной духовной и, как неизбежное следствие, политической капитуляции.

В чём сущность и содержание национальной идеи? Попытка ответить на этот вопрос грозит затянуть нас в омут научного суемудрия. Для начала придётся разобраться с проблемой, что есть «идея» как таковая, и как мыслим её мы применительно к своему бытию.

Понятие «идеи» в истории философской и социальной мысли чрезвычайно многозначно. В рамках одной статьи невозможно даже просто перечислить все её значения. Посему буду предельно краток.

У Платона идея — нечто вроде матрицы. «Идея лошади» существует бестелесно в некоем горнем и невидимом мире, а все зримые лошади — суть её материальное воплощение.

Иначе смотрел на предмет Гегель. Абсолютная идея, с его точки зрения, это нечто, дающее толчок к появлению и развитию природного и духовного миров, некое деятельное начало. И человеку необходимо постичь эту «абсолютную идею» посредством разумения.

Идея — это ещё и понятие о вещи. Умопонятие, как говорил В. И. Даль, представление, воображение предмета, умственное изображение.

Разумеется, идея в тех или иных обстоятельствах может овладевать массами, объединять, воодушевлять и мобилизовывать. Чаще всего такие идеи сугубо произвольны, и в основе их лежат человеческая гордыня и претензия на всезнайство, убеждённость в том, что истина постигнута и осталось лишь, засучив рукава, взяться за её реализацию. В итоге идея выветривается из голов, точно и не было её вовсе. Нередко — после пролития изрядного количества крови.

Так произошло, например, с идеей мировой пролетарской революции, от которой долго и мучительно пришлось избавляться. Мучительно не только для народных масс, но и для сознания вождей. И выжили из них после этого немногие. Инерция пропаганды и «идейных установок» была велика, а жизнь диктовала совсем иной взгляд на мир.

Есть понимание идеи как чисто идеологического продукта. Скажем, идея мировой революции, коммунизма, либерализма с его концом истории. В общем, нечто, измышляемое людьми. При таком подходе создание «национальной идеи» можно при желании отдать в руки рекламщикам, на ходу придумывающим убойные слоганы вроде «Мы вас обуем!» или «Ведь вы этого достойны!».

В конце концов, пределов воображению никто не ставил, и «национальной идеей» можно объявить и такую: «Сделаем Россию комфортной для проживания!». Помнится, у героев пророческого фильма Г. Данелии «Кин-дза-дза», обитающих на планете Плюк, такой «национальной идеей» являлись «кацэ» (спички) — аналог твёрдой (твёрже не бывает!) валюты, ставшей основой социальной жизни, «базовой ценностью».

Такое понимание «национальной идеи» не будет иметь на выходе ровным счётом ничего и окажется пустым выхлопом, «коротко живущим элементом», а посему обсуждать его едва ли имеет смысл.

Один из важнейших аспектов «национальной идеи» — самоидентификация, самосознание («самостояние», выражаясь языком Пушкина) людей, считающих себя одним народом, что немыслимо без распознавания племён по типу «свой — чужой» и далее «друг — враг».

В этом плане о наличии «национальной идеи» можно говорить применительно к городам (номам) Шумера, где каждый ном имел собственную мифологию и пантеон. Однако то же самое можно сказать и о родах и племенах в догосударственную эпоху.

В философии тема «друг — враг» активно разрабатывалась выдающимся немецким мыслителем К. Шмиттом (1888–1985), мощное влияние которого испытал на себе, по его же собственному признанию, другой знаменитый немец — философ-антрополог Х. Плесснер (1892–1985). Он положил шмиттовскую идею различения друга и врага в основу своей теории социализации человека — так называемой «эксцентрической позиции человека» («критической позициональности человека»)2.

Итак, одной из составляющих национальной идеи является самоидентификация народа.

Возникает вопрос: «национальная идея» — это нечто субъективное или же объективное, существующее помимо воли человека, нечто осознанное или даже бессознательное? Нечто «мечтательное», произвольное волевое дерзновение «от ветра головы своея»? Или же, как сказал поэт, под ней «струится кровь», и «дышат почва и судьба»?

Чрезвычайно важным для нас является и вопрос о том, что отражает «национальная идея»? Нечто объективное, коренящееся в культуре того или иного народа, пусть даже как нечто неосознанное, некое чувствование, «коллективное бессознательное», «архетип», «культурный код».

В конце позапрошлого века философ Вл. Соловьёв в своей статье «Русская идея» высказал очень глубокую мысль: «…идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности»3.

Тем самым вопрос о национальной идее был поставлен в плоскость её бытия, даже сверхбытия или, по крайней мере, «объективного существования».

В связи с этим возникает вопрос: «Как нам постичь волю Божию?». Есть ли у нас для этого некий объективный материал, анализ которого помогал бы избегать произвола и субъективизма?

Такой материал у нас есть. Это история, которую христианская мысль традиционно рассматривает в качестве Промысла Божьего.

Было ли в истории Руси-России нечто такое, что резко выделяло её из ряда прочих стран и государств и было её уникальной особенностью?

Было. Русь-Россия являлась самодержавным, то есть суверенным и независимым от других государств православным царством. Единственным независимым православным государством, покровителем и защитником всех православных христиан. Во времена царя Феодора Иоанновича этот статус был официально закреплён в акте об основании Московского Патриархата, ставшего наряду с Константинопольским, Иерусалимским, Александрийским и Антиохийским, пятым и главным: все прочие Патриархии и православные находились под властью турок4.

ОСНОВА НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ

На что должна ориентировать национальная идея? На материальные цели или идеальные, духовные? Ответ очевиден: ориентация должна происходить на идеальные, духовные цели, ибо материальные цели не сообщают людям смыслов.

Превзойти все прочие народы по части производства мяса и молока, а также поголовья рогатого скота на душу населения — слишком мелкая для национальной идеи и едва ли осуществимая задача. Во всяком случае, после её решения возникнет вопрос: «А дальше-то что? Какие иные идеи и смыслы следует предложить себе и миру?»

В то же время национальная идея — это всегда отражение реалий, провозглашение страной и народом своей роли в мире. Так было с идеями «Pax Romana» в языческом Риме, так обстоит дело с идеей «Pax Americana» и даже «Rule, Britannia!» («Правь, Британия!»), хотя последняя более походит на идею-лозунг, идею-девиз. Одним словом, национальная идея может стать всеобъемлющей политической программой.

Национальная идея прямо корреспондирует с национальным идеалом, так что идея «Pax Americana» и «американская мечта» соотносятся как программа действий и общественный идеал.

А теперь спросим себя: была ли в истории России некая национальная идея, пусть и не ставшая государственной программой? Такая идея была. И называлась она «Москва — Третий Рим». Был и свой национальный идеал — «Святая Русь».

Разумеется, никакой национальной идеи не могло быть ни при Временном правительстве, ни при советской власти5. А посему в деле её создания волей-неволей приходится обращаться к политической традиции… Древней Руси.

ТРЕТИЙ РИМ

Спросим себя: чем же в таком случае является для нас сегодня давняя идея «Третьего Рима», сформулированная в 1520-х годах псковским монахом Филофеем?

Не искомой ли национальной идеей?

Здесь нужно сделать определённые пояснения.

Как отмечал философ и историк В. И. Карпец, миссия Рима как удерживающего должна рассматриваться в контексте мировой истории. Рим — это не город Рим, а то царство, где находится царь всех христиан6.

В свою очередь другой русский историк и филолог В. В. Кожинов подчёркивал, что под «Первым Римом» понималась вовсе не языческая Римская империя античной эпохи, а христианская община в Риме первых веков нашей эры, связанная главным образом с именем Христова апостола Петра7. «Новым Римом» именовала себя Византия, после крушения которой усилиями псковского монаха Филофея и возникает политическая концепция Третьего Рима. Она нашла живой отклик в Московском Царстве, ставшем единственным православным самодержавным, то есть суверенным и независимым, государством — защитником всех христиан8.

Следует подчеркнуть, продолжает автор, что «представление о Москве как о Третьей (и последней!) подлинно христианской державе ни в коей мере не стало официальной государственной «программой». И лишь в XIX–XX веках «либеральными» авторами был создан миф — нередко приобретавший к тому же зловещий характер — об этом самом «Третьем Риме»9.

В сём пресловутом мифе была совершенно искажена самая суть идеи.

Филофей с острой тревогой предупреждал, что два предшествующих Рима погибли, не сумев поставить преграды надвигавшимся извне «ересям» и противоправославным атакам. Его идея была, по глубокой своей сущности, «изоляционистской». Он начинал своё послание к Василию III так:

«И да весть (ведает) твоя держава (державность) благочестивый царю, яко вся царства православныя христианьския веры снидошася в твое едино царство: един ты во всей поднебесной христианом царь. Подобает тебе, царю, сие держати со страхом Божиим».

Как это ни дико, продолжает Кожинов, но «в новейшее время идея «Третьего Рима» была, напротив, интерпретирована в качестве чуть ли не экспансионистской, продиктованной стремлением присоединить к Москве, в частности, страны Запада (то есть страны, заражённые всякого рода «ересями», которым идеология Третьего Рима звала как раз поставить твёрдый заслон на рубежах Московского царства!)10».

В ряды этих оригиналов поспешил и Н. А. Бердяев, заявивший, что «доктрина о Москве как Третьем Риме стала идеологическим базисом образования Московского царства. Царство собиралось и оформлялось под символикой мессианской идеи»11.

«Вместо Третьего Рима, — писал Бердяев, — в России удалось осуществить Третий Интернационал, и на Третий Интернационал перешли многие черты Третьего Рима. Третий Интернационал есть тоже священное царство, и оно тоже основано на ортодоксальной вере. На Западе очень плохо понимают, что Третий Интернационал есть не Интернационал, а русская национальная идея. Это есть трансформация русского мессианизма. Западные коммунисты, примыкающие к Третьему Интернационалу, играют унизительную роль. Они не понимают, что присоединяясь к Третьему Интернационалу, они присоединяются к русскому народу и осуществляют его мессианское призвание»12.

С Бердяева, прозванного в эмиграции «Белибердяевым», спрос невелик: он всегда отличался исключительной переменчивостью суждений, склонностью к литературщине и поразительным умением заплутать в трёх соснах. Но дело его живёт: и поныне в изданных на соросовские гранты учебниках «по» истории политических и правовых учений юношеству внушается мысль об «экспансионистской сущности» идеи Третьего Рима.

И авторов отнюдь не смущает то обстоятельство, что как раз при Василии III, которому предназначался труд Филофея, Русь очень широко «открывается миру», что ясно вытекает, например, из исследований К. В. Базилевича и А. Л. Хорошкевич13.

УДЕРЖИВАЮЩИЙ, ИЛИ КАТЕХОН

В настоящее время уже никого не приходится убеждать, что мир летит в пропасть. Хотя, строго говоря, вся человеческая история есть итог первородного греха с вектором движения к своему концу. Весь вопрос в скорости этого процесса, и его проступающих уже трупными пятнами признаках.

Мы давно живём «по Оруэллу» в мире постмодерна, в котором правда есть ложь и наоборот, в котором ведётся агрессивное принуждение к моральной и антропологической деградации, в котором никого не возмущают и не удивляют формулировки, типа «гуманитарные бомбардировки», в котором попраны элементарные нормы международного права. На полном ходу гомосексуальная революция, означающая на деле вовлечение все большего числа людей во смертный грех, деградацию, и как следствие — великое преумножение зла.

Истоки и корень сего увидел в середине позапрошлого века Ф. И. Тютчев. «Человеческое я, — писал он в 1848 году, — желающее зависеть лишь от самого себя, не признающее и не принимающее другого закона, кроме собственного волеизъявления, одним словом, человеческое я, заменяющее собой Бога, конечно же, не является чем-то новым среди людей; новым становится самовластие человеческого я, возведённое в политическое и общественное право и стремящееся с его помощью овладеть обществом»14.

Эти слова великого русского мыслителя и поэта становятся ещё более актуальными в наши дни.

Ясно также и то, что единственной страной, прямо бросившей вызов такому положению дел, порождённому коллективным Западом, является Россия, отстаивающая православные ценности, то есть христианские ценности в их первоначальном, «немодернизированом» католиками и протестантами виде. Официально и официозно об этих ценностях говорится как о «традиционных». Смысл такой чрезмерной скромности совершенно непонятен: какой из конфессий в России эти ценности мешали в истории и мешают сегодня?

При всей относительной слабости и непоследовательности их отстаивания Россия остаётся единственной страной, бросившей вызов всему прочему миру, вставшему на путь ритуального убийства жизни и самоубийства. Россия, при всех необходимых применительно ко дню сегодняшнему оговорках, остаётся православной державой, и потому ненависть Запада к ней носит не столько политический или какой иной, но сугубо метафизический характер.

«Россия, — писал Тютчев, — христианская держава, а русский народ является христианским не только вследствие православия своих верований, но и благодаря чему-то ещё более задушевному. Он является таковым благодаря той способности к самоотречению и самопожертвованию, которая составляет как бы основу его нравственной природы»15.

И вместе России и Европе не сойтись, — если пользоваться формулировкой Киплинга. А посему все мечтания и попытки «войти в Европу» были изначально обречены и обусловлены лишь историко-философским невежеством и непониманием сути вещей очередными «кремлёвскими, прокремлёвскими и антикремлёвскими мечтателями».

Без преувеличения можно сказать, что и в настоящее время Россия является Удерживающей мир от духовной и физической погибели, Катехоном.

Понятие «удерживающий ныне», или, по-гречески, «катехон», появляется во Втором послании апостола Павла к Солунянам: «И ныне вы знаете, что не допускает открыться ему в своё время. Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь. И тогда откроется беззаконник» (2 Сол. 2:6, 7, 8)16.

В послании апостола Павла к Солунянам заключена, по справедливому мнению философа и историка В. И. Карпеца, основа политического учения христианства, а понятие «удерживающий ныне» («держай ныне»), или «катехон», становится его важнейшей категорией. Покуда катехон не отъят от среды, конца мира не наступит. Но когда он будет отъят от среды, явится беззаконный, то есть тот, кого Церковь отождествляет с антихристом. Не сверхзаконный, как Христос, а именно «беззаконный». И вот этот беззаконный явится в мир и будет он проявлен из тайны беззакония, которая уже деется.

Позже рождается важнейшая политическая идея христианства как правого, имперского дискурса — идея града Рима как хранителя христианской веры. Откуда потом пойдёт Новый Рим — Византия и Третий Рим — Московская Русь. То есть Рим соединяет в себе имперскую власть и христианский катехон. Он становится не просто катехоном, а сугубым катехоном, а Православный Император — одушевлённым образом самого Царя Небесного. С тех пор идея империи и идея Церкви неразрывно связаны между собой, и отделить их друг от друга невозможно. Собственно, есть только одна Империя, как есть только одна Церковь. Это — важнейшее положение всей послеконстантиновой истории христианского мира. То есть идея христианства предполагает идею империи и императорской власти17.

Если в первохристианской общине идеи Царства и Царствия были друг от друга отделены, то в христианской Империи — будь то Первый Рим, Второй Рим или Третий Рим — идеи Царства и Царствия соединяются. Идея священной монархии поднимается на такую высоту, какой не было ни в Индии, ни в Персии, ни в Китае18.

Одним словом, придумывать национальную идею не нужно: её следует просто вспомнить.

Выводы

Как видим, роль Катехона, или Удерживающего, отвечает всем требованиям, предъявляемым к «национальной идее».

Она имеет своей целью нечто идеальное, рассчитанное на долгую перспективу, а не на преходящую, подчас мимолётную, по историческим меркам, злобу сего дня.

Задачи, ставящиеся этой национальной идеей перед Россией, поистине грандиозны, и для решения их требуются огромные усилия, носящие комплексный характер — от подъёма культуры и национального сознания до укрепления обороноспособности включительно. Мелкие задачи России неинтересны, а крупные ставятся перед ней без учёта её мнения.

Активное же противление злу — есть задача не просто культурно-политическая, а метафизическая.

Спасать себя и мир Россия сможет лишь в том случае, если её культура станет привлекательной для остального мира и нужной ему, ставящей актуальные вопросы сегодняшнего и завтрашнего дня и отвечающей на них.

Культура России станет необходимой миру только в том случае, когда она будет задавать самые главные вопросы, как это делала в позапрошлом веке великая русская литература. Притягивает то, чего тот или иной народ не может сделать сам, а зарубежные суррогаты, внедряемые ныне в сознание русского человека, можно заимствовать и употреблять без России.

Но для обновления русской культуры должна совершаться ежедневная, настойчивая, творческая работа всего народа. Придётся прижигать гнойники на теле современной российской жизни хотя бы для того, чтобы призывы к соблюдению заповедей и традиционных норм нравственности не оставались пустым звуком.

Такая национальная идея предполагает высочайшую требовательность к культурному и моральному духу людей и прежде всего — правящему слою России. Положение, когда российские элитарии окормляются отбросами или, скажем мягче, суррогатами чужой и чуждой культуры, совершенно недопустимо.

Думается, идея «Удерживающего» применительно к России будет принята и верующими людьми, и теми, кто в гордыне своей полагает, что миром правит сам человек.

Кроме того (и, быть может, в первую очередь!), задачей России как Удерживающей становится защита православия. Этой задачи с русского государства никто и никогда, за исключением советского периода, не снимал. Государство является защитником и охранителем веры как Пути Истинного и православных христиан.

Нетрудно предвидеть, какой сумасшедший отпор постараются дать этой идее наши либералы, о которых Достоевский сказал однажды в «Бесах», что «наш русский либерал — прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить».

А ещё будут обвинять Россию в «мессианстве», в насаждении православия в поликонфессиональной стране, «мракобесии» и прочих «смертных», по их мнению, «грехах». Непременно упомянут и то, что согласно конституции, Россия является светским государством.

Что ж, рьяно католическая Польша тоже светское государство, а президенты США клянутся на Библии — не на конституции. Клялся на Библии, вступая в должность Государственного секретаря, еврей Г. Киссинджер. Граждане другого, не менее светского, государства ФРГ добровольно платят церковный налог. И никто почему-то не обвиняет эти государства в «насаждении клерикализма»19.

Это только у нас либералы и коммунисты в умилительном единодушии призывают исключить слово «Бог» из гимна России под предлогом того, что Россия — светское государство20. Возражения, чем может повредить идея «Удерживающего» представителям иных вероисповеданий, приниматься не будут. Ну да «либерализм наш давно обратился в ремесло или в дурную привычку»21.

А строители Нового Вавилона — современные поклонники древних сатанинских культов Ваала, Астарты, осознающие себя одновременно Атлантидой, землёй обетованной, Олимпом и Валгаллой и проч. — будут и впредь пытаться загнать нас в прежний круг: прогресс, либерализм, свобода, гомосексуализм, гражданское общество, права человека, общечеловеческие ценности, толерантность, цивилизованное общество, новый мировой порядок и т. д.

При этом Россию все равно никуда «не возьмут». Напротив, станут травить и третировать всеми возможными способами, требуя покаяния за историческую гордыню и выплату за неё компенсаций как в денежной, так и в натуральной форме. Так что «неизбывно виноватыми» перед Западом мы останемся даже в том случае, если приползём к нему на коленях с удавкой на шее. Кажется, это обстоятельство стало постепенно осознаваться и нашими государственными мужами, хотя, казалось бы, им как никому другому положено знать, что прописка в «евросодоме» России противопоказана.

И будем помнить, что Третий Рим — именно символическое обозначение высокой задачи в служении Господу, указавшему человечеству путь к Спасению. А сумеем ли мы быть достойными её — это должно стать для России главным вопросом. Ибо просто нет других наций, способных выстоять перед натиском нечисти, со времени возникновения России как уникального в мировой истории объединения разноязыких племён на основе единого церковнославянского языка и единого миропонимания Священного Писания. Нравится это кому-то или не очень.

КУРКИН Борис Александрович,

доктор юридических наук, профессор

Примечания:

1 Грюнберг П. Н. Пушкин и познание истории // Ежегодная Богословская Конференция Православного Свято-Тихоновского Богословского Института: Материалы 2000 г. — М.: Издательство Православного Свято-Тихоновского Богословского Института. 2000. С. 167177; Грюнберг П. Н. Пушкин и познание истории // Пушкин в XXI веке: Сборник в честь Валентина Семёновича Непомнящего / Ред.-сост. С. С. Сазонова. — М.: Русскiй Мiръ, 2006. С. 111–139; Непомнящий В. С. Христианство Пушкина: легенды и действительность // Ежегодная Богословская Конференция Православного Свято-Тихоновского Богословского Института: Материалы 1997 г. — М.: Издательство Православного Свято-Тихоновского Богословского Института. 1997. С. 75–82; Непомнящий В. Пушкин. Избранные работы 1960-х — 1990-х гг. Т. I–II. — М.: Жизнь и мысль, 2001.

2 Плесснер пришёл к убеждению, что философская антропология вообще возможна лишь в качестве антропологии политической. Сферу же политического Плесснер определял в качестве способности человека совершать что-либо, властвовать над чем-либо, включая самого себя. Межличностные отношения людей, формирующиеся в отношения типа «враг — друг», понимаются Плесснером в качестве сущностного момента конституции человека. Именно концептуализация отношений типа «враг — друг» в качестве изначально политических и позволяет, как считал философ, «понять политику в её глубочайшей человеческой необходимости», поскольку «этими отношениями определяется любой вид социализации». См.: Plessner Н. Macht und menschliche Natur / Hg. von G. Dux, O. Marquard, E. Ströker // Plessner H. Gesammelte Schriften: In 10 Bd. Bd. V. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1981. S. 191. Подробнее см.: Куркин Б. А. «Homo politicus» как объект философско-антропологического анализа // Вопросы философии. 1986, № 6. С. 94–102.

3 Соловьёвъ Вл. С. Русская идея // Вопросы Философiи и Психологiи. Журналъ. Годъ ХХ. Ноябрь-декабрь, 1909. Книга V (100) С. 324.

4 Историческую Грамоту об учреждении Московской Патриархии подписали 106 зарубежных иерархов: патриархи — Константинопольский Иеремия II, Антиохийский Иоаким, Иерусалимский Софроний, а также 42 митрополита, 19 архиепископов и 20 епископов. Эту грамоту доставил в Москву в мае 1591 года митрополит Тырновский Дионисий, вручив её 20 июня царю Фёдору Иоанновичу.

5 Любопытная деталь: ни на одной из фотографий православных храмов и Московского Кремля вы не найдёте изображения православного креста. Действовал строжайший цензурный запрет на его изображение. Трудно не прийти к выводу, что советская власть пуще всего боялась Креста. С чего бы это? Под запрет попало даже само слово «русский», ставшее синонимом понятия «контрреволюционер». Исключение делалось для словосочетания «русский революционер».

6 См.: Карпец В. И. Время, история и катехон. Лекция первая.

http://www.pravaya.ru/govern/392/9654

7 Кожинов В. В. История Руси и русского Слова. Современный взгляд. — М.: Московский учебник, 2000. С. 456.

8 Впервые идею о движущемся Риме высказал ещё в IX веке, ещё до формального разделения церквей, но уже при Каролингах, франкский монах Адсо, у которого мы встречаем выражение Roma mobilis, то есть «движущийся Рим». Естественно, что Адсо применял понятие движущегося Рима к империи Каролингов. И естественно, что в момент, когда писал Адсо, эта идея носила антивизантийский характер. Но одно дело актуальная направленность какого-либо политического учения, а другое — его реальное содержание. Так вот, вопреки желанию самого Адсо, его политическое учение о движущемся Риме затем было воспринято Московским Царством.

9 Кожинов В. В. История Руси и русского Слова. Современный взгляд. — М.: Московский учебник, 2000. С. 456.

10 Там же.

11 Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. Репринтное воспроизведение. — М.: Наука, 1990. С. 9.

12 Там же. С. 118.

13 См.: Базилевич К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства. Вторая половина XV века. — М.: Издательство Московского университета, 1952;

Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений конца XV — начала XVI в. М.: Наука, 1980.

14 Тютчев Ф. И. Россия и Запад / Сост., вступ. статья, перевод и коммент. Б. Н. Тарасова / Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2011. С. 68.

15 Там же. С. 68.

16 По-церковнославянски это звучит так: «Тайна бо уже деется беззакония, точию держяй ныне дондеже от среды будет: и тогда явится беззаконник, его же господь Иисус убиет духом уст своих, и упразднит явлением пришествия своего, его же есть пришествие по действу сатанину во всяцей силе и знамениих и чудесех ложных, и во всякой льсти неправды в погибающих, зане любве истины не прияша, во еже спастися им» (2 Сол. 2:7, 8, 9, 10).

17 См.: Карпец В. И. Время, история и катехон. Лекция первая.

http://www.pravaya.ru/govern/392/9654

18 Там же.

19 Суть и главный признак клерикализма — отправление церковью государственных функций.

20 «РПЦ как главная и самая массовая религиозная организация, — бьёт тревогу д. ю. н. О. В. Мартышин, — претендует на особое место в жизни государства, на роль едва ли не единственной хранительницы национальных традиций и духовных ценностей, творца национальной идеи, важнейшей опоры государства. Эти стремления пользуются поддержкой органов власти. Для государственно-религиозных отношений в сегодняшней России симптоматичны такие явления, как проникновение религиозных мотивов в государственную символику (гимн, герб), внедрение в жизнь категории «традиционных религий» вместе с их пропагандой и привилегиями, преподавание основ религиозных культур в школе, введение должностей священников в армии, флоте, местах лишения свободы, закон о защите чувств верующих и т. п. Все они свидетельствуют о сокращении сферы светскости государства. Дело доходит до того, что сам принцип светского государства подвергается сомнению. Десекуляризация выдаётся за закономерность современного мира». — Мартышин О. В. Право и религия: диалог подсистем культуры в процессе исторического развития // Диалог культур и партнёрство цивилизаций: XIV Международные Лихачёвские научные чтения, 15–20 мая 2014 г. — СПб.: СПбГУП, 2014. С. 507. — В свою очередь депутат Государственной Думы от КПРФ Б. Кашин не раз вносил на рассмотрение парламента законопроект об изменении государственного гимна России, требуя исключить из него упоминание Бога.

21 Достоевский Ф. М. Дневник писателя / Сост., комментарии А. В. Белов / Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2010. С. 222.