Октябрь 2018 :: Владимир РАЗУВАЕВ
Выбор решения

В 2017 году глава ЦРУ Джон Бреннан перед своей отставкой признал, что администрация Барака Обамы допустила неверную оценку возможных последствий своей поддержки «арабской весны». Его объяснение провала: не было принято во внимание, что идея демократии не укоренена в арабской культуре и в обществе. Первоначальная идея Вашингтона состояла в том, что массовые волнения и переход власти к протестующим могли привести к исчезновению авторитарных режимов, а демократия могла укорениться только потому, что этого хотел бы народ.

В результате в восьми странах произошли государственные перевороты и восстания. В Ливии, Сирии, Ираке, Йемене начались гражданские войны. Несколько стран фактически перестали существовать как единое государственное целое. Как бы то ни было, демократические режимы (в западном понимании этого слова) на Ближнем Востоке так и не сложились.

Очевидна ошибка в стратегической оценке ситуации в регионе, причём катастрофическая. Ключевым аспектом стало решение использовать внешние силы для демократического перехода стран Ближнего Востока.

Такая же очевидная ошибка была совершена в оценке перспектив Российской Федерации после распада СССР в 1991 году. Соответствующими внешнеполитическими институтами на Западе были сделаны выводы о том, что страна больше никогда не будет конкурентом на международной арене. Были распущены службы аналитиков, а на академическое изучение постсоветского пространства стали выделяться мизерные суммы. Результат известен: опять же полный провал, который привёл к возрождению холодной войны.

Недоучёт рисков характерен для современной внешнеполитической кухни Запада, да и не только его. В политологии есть два основных подхода к этому понятию. Они, впрочем, мало чем отличаются от подходов в других науках. Первый и наиболее популярный сводится в целом к тому, что риск ассоциируется с негативными последствиями. Это направление утвердилось в многочисленных публикациях. Зато противоположное, утверждающее, что риск — это ещё и возможность прибыли или приобретений, практически отсутствует.

Есть легенды о принятых внешнеполитических решениях, которые в силу ряда обстоятельств сохраняются иногда веками. Скажем, Польша как государство вовсе не поддерживала Лжедмитрия. Сейм, который решал главные вопросы в стране, включая выборы нового короля, отказал ему в помощи. Кстати говоря, коронный канцлер Ян Замойский вообще назвал комедией рассказ Лжедмитрия о его чудесном спасении в Угличе. На деле поддержка была организована сандомирским воеводой Юрием Мнишеком, который впоследствии стал тестем своего протеже после восшествия того на престол.

Есть такая точка зрения: большинство людей думают о «решениях», на самом деле это представляет собой разрыв в процессе принятия решений. Этот разрыв происходит в то время, когда естественный и автоматический процесс принятия решений не происходит достаточно хорошо, чтобы устранить неожиданно возникшее препятствие к выполнению стандартной операции. Необходимость прибегнуть к решениям появляется тогда, когда те, кто их принимает, сталкиваются с нехваткой времени, сложностью возникшей задачи, остротой появившихся вызовов и т. д. В этих условиях они пытаются выбрать, какой именно возможный вариант приведёт к наиболее желаемому результату.

С 1946 по 1950 год президент Гарри Трумэн направил на путь глобальной интервенции свою не желавшую того страну, которая только что пережила Вторую мировую войну и хотела вернуться к миру. США вмешались в события в Иране, Греции и Корее, которые вообще-то находились вне сфер традиционного влияния Вашингтона. Кроме того, были откровенные, пусть и не военные, вмешательства в дела Италии и Франции. Эта массированная экспансия привела к ряду очень серьёзных последствий как для США, так и для всего мира. Причём решения Трумэна были осуществлены вопреки противодействию Конгресса, общественному неприятию и даже нежеланию военных.

Однако такие действия привели к втягиванию США в полномасштабное мировое присутствие, которое продолжается до сих пор. Дело не в том, оправданно ли это было. Проблема лишь в том, что стратегические риски столь долгосрочных и далеко идущих намерений совершенно не учитывались.

Анализ риска

Неопределённость при принятии внешнеполитических решений присутствует постоянно. Вопрос только в её уровне. В классическом варианте принятия решений действующее лицо может сравнить преимущества и недостатки нескольких альтернатив. Опции могут включать ожидание до того, как ситуация более-менее прояснится. Однако при высоком уровне неопределённости сравнение достоинств и недостатков альтернатив становится куда более трудным.

Когда речь идёт о взаимодействии между двумя действующими лицами на международной арене, то возможны только четыре варианта понимания ситуации и взаимных шагов друг друга.

Первый в том, что оба действующих лица видят создавшееся положение точно.

Второй вариант: оба актора видят создавшееся положение ошибочно.

Третий вариант в том, что действующее лицо А видит ситуацию верно, а действующее лицо Б — ошибочно.

Четвёртый вариант в том, что действующее лицо Б видит ситуацию верно, а актор А — ошибочно.

Особенность принятия внешнеполитических решений состоит в их крайней секретности. Если в настоящее время внутригосударственные решения по экономике, политике, социальной сфере, экологии обычно широко или относительно широко обсуждаются, то в области международных отношений, как правило, царит секретность, причём чрезвычайная. Это происходит даже тогда, когда речь идёт о коалиционных решениях, как, например, временами в Израиле.

Данное обстоятельство делает детальное рассмотрение процесса принятия внешнеполитических решений практически невозможным. Другое дело, что спустя десятилетия многие документы о происшедших событиях теряют гриф секретности, так что становится возможным исследовать то, как их участники сформировали свою позицию по конкретным вопросам и как проводили её в жизнь.

В принципе, теория международных отношений разбивается на два основных направления. Одно из них основывается на рациональном выборе тех, кто принимает решения, второе зиждется на бихевиористском подходе. Оба, разумеется, имеют право на существование, поскольку ничего радикально нового в этой области пока ещё никто не придумал.

Очень впечатляюще выглядит работа по уточнению ракетно-ядерной составляющей внешнеполитического риска, проделанная американской командой во время Карибского кризиса. Абсолютно противоположное мнение вытекает из анализа расчёта внешнеполитической команды США в отношении так называемой «арабской весны». Учёт риска есть часть принятия решения. Когда это не принимается во внимание, то возникают очень серьёзные проблемы.

Большинство исследователей в области международных отношений часто фокусируются на анализе одноразовых решений. Так это было, например, в случае с решением администрации США не вторгаться в Ирак в 1991 году или же решения Вашингтона вторгнуться в эту страну в 2003 году. Ещё один пример связан с решением США поддержать французов во время Вьетнамской войны в 1954 году. К этому же ряду можно отнести американское решение отказаться от ратификации Киотского протокола.

Государственные деятели в случае военных конфликтов с периферийными странами обычно стараются избегать возможных потерь личного состава за пределами своей страны. Перед этой проблемой они обычно пытаются выбрать стратегии, которые основаны на приемлемом риске в случае, когда речь идёт об интервенции.

Возможно, лучшее научное исследование рисков ядерной войны было сделано Арнольдом Гореликом после окончания Карибского кризиса в рамках корпорации РЭНД. Горелик, в частности, задался вопросом, почему советские лидеры были столь уверены в том, что США не нанесут первыми удар против СССР, чтобы упредить неблагоприятное для себя изменение в стратегическом балансе. Ответ на этот вопрос был таков: даже когда США чувствовали стратегическое превосходство над своим соперником, их лидеры ощущали нежелание начать глобальную войну, пока Советский Союз избегал крайних провокационных действий. В результате советские лидеры могли почувствовать, что ничего, кроме непосредственной атаки на Соединённые Штаты или на их очень важного союзника не приведёт к риску ядерной атаки США на СССР. Больше того, были и меньшие формы провокаций, когда создавалась ситуация, в которой опасность термоядерной войны резко возрастала, но советские лидеры обладали возможностью маневрировать и при необходимости отступить (как это было во время Берлинского кризиса).

Субъективный риск в условиях неопределённости описывает случаи решений, когда полный набор потенциальных результатов и возможностей этих результатов не может быть полностью известен, заставляя людей, принимающих решения, использовать свои субъективные оценки этих результатов. В 2015 году премьер-министр Индии Нарендра Моди шокировал обозревателей, обвинив Пекин вместе с посетившим эту страну президентом Обамой в провокациях, и предложил заключить многосторонний пакт против Китая. Авторитетный президент Филиппин Бенигно Акино III сравнил невнимание Запада к морским притязаниям Китая с неспособностью западных стран отвергнуть в своё время гитлеровские требования о присоединении чешских земель. Японский премьер-министр всполошил Давос-2014 своим заявлением о том, что Британия и Германия вступили в Первую мировую войну, несмотря на свои тесные экономические связи — типа тех, что существуют сегодня между Китаем и Японией (и Америкой).

Страны Персидского залива крепили альянс с США, но одновременно финансировали «джихад», выводя его на мировой уровень. После нефтяного кризиса 1973 года нефтедоллары ОПЕК потекли на строительство салафитских мечетей и книжных магазинов, на создание мозговых трестов, издательских домов, на организацию семинаров, коллоквиумов и конференций от Северной Африки до Центральной Азии, и даже в живших отчуждённо иммигрантских общинах мусульман в Европе. Вскоре саудовцы уже финансировали джихадистов в Алжире, Афганистане, Пакистане, Боснии, Чечне, Кашмире, Ливане и Египте.

Двусмысленность

Она возникает при наличии в имеющейся информации многих точек зрения, часто противоречащих друг другу. Другой пример, это когда ситуация может иметь многозначные возможные результаты. Двусмысленность может возникнуть, когда противник шлёт сигнал, который может быть интерпретирован либо как враждебный, либо как примиряющий, что оставляет возможность сомнения по поводу того, каким будет его следующий или последний шаг. Неоднозначная информация, скорее всего, будет либо проигнорирована, либо принята с сомнениями. Например, за неделю до арабо-израильской войны 1973 года информация об отъезде советских военных советников с семьями из Египта и Сирии была недооценена израильскими аналитиками, поскольку было непонятно, идёт ли речь о предстоящем нападении арабов или об оборонительных мерах с их стороны. Информация о возможном нападении Ирака на Кувейт в августе 1990 года была проигнорирована американской администрацией в основном потому, что противоречила утверждениям союзников США в регионе Египта и Саудовской Аравии. Двусмысленность обычно увеличивает сложность внешнеполитических решений, побуждая тех, кто их принимает, упрощать процесс принятия решений.

Одна из серьёзнейших проблем внешнеполитических рисков состоит в оценке поступившей информации. В 1970 году глава администрации Никсона Роберт Холдеман вспоминал в своём дневнике: американцы получили сведения о том, что СССР начал строительство базы для подлодок в заливе Сьенфуэгос на Кубе. Киссинджер сказал президенту, что Москва пытается спровоцировать конфликт между Израилем, Сирией и Иорданией, чтобы отвлечь Вашингтон от своего намерения обзавестись плацдармом совсем рядом с США. Холдеман утверждает, что почти сразу же Никсон и Киссинджер выдвинули советскому послу Анатолию Добрынину ультиматум, после которого СССР уступил.

Однако здесь есть минимум две проблемы. Во-первых, Добрынин в своих обстоятельных мемуарах ни словом не упомянул об этом инциденте. Во-вторых, американский историк Грег Грэндин в своей недавней книге утверждает, что СССР вовсе не отступал, поскольку ему неоткуда было отступать: американские разведывательные самолёты не зафиксировали ни одной единицы тяжёлой техники в Сьенфуэгосе, без которой немыслимо было бы строить такой объект.

В принципе, подход к внешнеполитическому риску возможен с двух сторон: когда риск приемлем, и когда он слишком высок. На самом деле возможны и другие, промежуточные варианты, которые не всегда калькулируются. Скажем, следует учитывать национальный менталитет при определении риска. Когда Грузия решила ввести свои войска в Южную Осетию, это был неоправданный риск. Ещё более он стал неоправданным, когда были атакованы российские миротворческие силы в республике. Он стал абсолютно опасен для Грузии, когда Россия начала в ответ вводить свои войска на территорию республики. Уже тогда всё было ясно. Однако специфика национального грузинского менталитета не позволила в то время остановиться в условиях заведомо неприемлемого риска.

Геополитическое крушение Советского Союза открыло возможность риска легитимности российского суверенитета над определёнными территориями. Под вопрос были поставлены как некоторые национальные республики (Чечня, Татарстан и др.), так и Южные Курилы. В определённой степени даже стала обсуждаться проблема, которая предусматривала, что Российской Федерации лучше быть раздробленной примерно на 50 отдельных государств.

В 1990-е годы Япония столкнулась с возможностью вернуть себе Южные Курилы. Россия была слабеющей державой, переживавшей один экономический кризис за другим. Риск российской консолидации был относительно низок, однако существовал, и Токио пытался предотвратить его. Действия были связаны как со спецификой виз групповых поездок на Южные Курилы, так и с различными экономическими инициативами. Однако после прихода на пост президента Владимира Путина ситуация существенно изменилась в худшую для японских претензий сторону. Россия постепенно восстановила свою способность управлять Южными Курилами. Стало очевидно, что риск консолидации стал уже не риском для Японии, а реальностью.

Проблема многополярности мира затрагивает вопрос о существовании международных альянсов. Здесь можно сослаться на работу Дэвида Сингера и Мелвина Смола, основанную на количественном анализе формальных международных союзов. Судя по их исследованию, не существует явной прямой корреляции между формированием альянсов и стремлением избежать конфликта. Вместо этого, казалось бы, очевидного предположения, учёные пришли к мнению, что в рассматриваемом ими 125-летнем временном промежутке существовали три явных периода, в которых существовали различные примеры альянсов.

Первый период, с 1815 по 1879 год, характеризовался относительно высокой стабильностью, которая проявлялась, в частности, в низком количестве погибших во время войн — в общей сложности 1 003 000 жертв. Согласно предположению авторов, стабильность была вызвана расцветом системы баланса сил, когда пактов было мало (шесть в общем), а продолжались они довольно короткое время (4,3 года в среднем).

Второй период (1879–1919) характеризовался атрофированием системы баланса сил, что привело к резкому увеличению количества войн (943 против 488 в предыдущий период) и не менее резкому увеличению количества погибших в сражениях (10 349 000 в целом). В рамках исследования альянсов этот период ассоциируется с периодом, когда больше стран вступает в альянсы, которые продолжаются дольше по времени, что вызывает ситуацию, когда крупнейшие государства лишают себя внешнеполитической мобильности благодаря существованию квазиперманентных оборонительных договорённостей. Несмотря на этот вывод, авторы отвергают идею, согласно которой «демобилизация», вызванная участием в альянсах, служит первичной причиной развязывания войны. Это заключение было сделано в соответствии с результатами их анализа третьего периода (с 1920 по 1945 год), когда было зафиксировано приблизительно 1 321 месяц войн, которые привели к 17 350 000 убитых в сражениях.

Вынужденные решения

После начала русско-польской войны из-за Украины Варшава столкнулась с неожиданностью для себя: русские быстро брали важнейшие города в литовских и белорусских землях, включая Минск, Вильно, Гродно, Ковно, подходя к Люблину. Для русских важнейшим завоеванием был Смоленск, который был взят поляками во время Смуты начала XVII столетия. Одновременно с наступлением русских началась военная атака со стороны шведов, которые всего за месяц захватили Познань, Варшаву и Краков. Возникла реальная угроза раздела Польши между Швецией и Россией. Тем более, что великий гетман литовский Януш Радзивилл заключил с шведским королём Карлом X Густавом унию, по которой признал власть последнего над своим княжеством. В этой ситуации польское руководство пошло с Москвой на Виленское перемирие в октябре 1656 года, уступив значительную часть бывших польских территорий.

В данных обстоятельствах Польша приняла единственно правильное, на мой взгляд, решение. Устоять против двух государств она не могла. Для контакта она выбрала относительно более слабую и относительно менее агрессивную Россию. В результате государство сохранилось, пусть и с территориальными потерями.

Общепринятая точка зрения состоит в том, что принятие решений в условиях неопределённости базируется на том, что вероятности развития событий неизвестны. Это так и одновременно не так, особенно когда речь идёт о внешнеполитическом решении. С одной стороны, лица, принимающие решение, теоретически понимают, что полностью предугадать будущее невозможно. С другой стороны, они, как правило, считают, что вероятности развития событий всё-таки просчитываются. Но есть ещё и третья сторона, которая состоит в том, что принимающие решение довольно часто бывают вынужденными выбрать его, причём альтернативы у них нет, пусть даже они понимают связанные с ним риски. Довольно характерный пример последнего варианта, на наш взгляд, был продемонстрирован российским руководством в случае с Крымом в 2014 году. Всё было на поверхности, однако не было принято во внимание руководящими кругами Запада. Альтернативы у Москвы в самом деле не было. Однако просчитать этот вариант ни в Вашингтоне, ни в Берлине, ни в Париже не смогли. О Варшаве я уже не говорю.

Не менее вынужденным было и решение российского руководства в августе 2008 года относительно грузинской агрессии в Южной Осетии. Там не было никаких серьёзных геополитических надежд и возможных приобретений. Просто надо было делать то, что было сделано.

Совершенно очевидно, что операция в Иране, одобренная Джимми Картером в 1980 году, была крайне рискованной. Она, как известно, провалилась. Вполне очевидно, что она была предпринята в области потерь, а не выигрышей. Вероятность провала была очень высока, а успеха — крайне мала. В результате Соединённые Штаты оказались во внешнеполитическом проигрыше, а сам американский президент не был переизбран на второй срок. Другое дело, что, если говорить лично о Картере, то у него не было другого решения. Мы тут имеем дело с типичной ситуацией, когда внешнеполитические ходы оказываются вынужденными.

Для современной Японии один из существенных внешнеполитических рисков состоит в тесном военном союзе с США. Отсюда некоторые военные решения, которые Токио едва ли принял бы самостоятельно. Это, например, участие в Корейской войне, в миссии США в Южном Судане в 2012 году, поддержка американских действий в Афганистане и Ираке. Вдобавок к этому совершенствование японских вооружённых сил вызвало откровенное недовольство со стороны КНДР, которая стала соответствующе реагировать. В то же время следует отнести эти риски к числу вынужденных. За исключением Корейской войны, вмешательство Японии в поддержку своего американского союзника диктовалось прежде всего необходимостью продемонстрировать солидарность со своим основным союзником и носило ограниченный характер. Что касается реакции Северной Кореи на растущую «японскую угрозу», то здесь следует признать, что процесс имел обоюдный характер, а действия Токио во многом были опять же вынужденными и носили ограниченный характер.

Вступление Москвы в Ливонскую войну 1558–1583 годов, с точки зрения геополитики, было вызвано рядом факторов, которые предопределили решение Ивана IV. Речь шла о неизбежном дележе Ливонии и влияния на Балтийском море. Если бы Россия воздержалась от своего участия, то возможные выигрыши поделили бы другие державы. Речь идёт о стремительном упадке немецких рыцарских орденов в регионе, а также Ганзы, освобождении Швеции и Норвегии от власти Дании, откровенном стремлении Польско-Литовского государства взять «под свою руку» орденские территории, претензиях Дании и России. Ливония к тому времени представляла собой что-то вроде конфедерации Ливонского ордена, владений католической церкви и торговых городов. Она была очень слаба и становилась всё слабее. Это показала, в частности, война Ливонского ордена с рижским архиепископом Вильгельмом, в которую вмешалась Польша, добившаяся известного Позвольского договора в 1557 году. Большая война за Прибалтику была неизбежна.

В случае со сбитым самолётом-шпионом У-2 президент Эйзенхауэр оказался в зоне риска. Любое решение оказалось бы проигрышным. В этой ситуации он вынужденно выбрал ложь в своём выступлении относительно причин и целей полёта. Он проиграл, и шансов на выигрыш у него практически не было. В этом есть определённые аналогии с решением Картера направить спасательную экспедицию в Иран в 1980 году.

Драматическим образом развивались события на Кипре. После провозглашения независимости в 1960 году на острове резко обострились отношения между греческой и турецкой общинами. Греческое большинство стремилось к энозису (объединению с Грецией), а турецкое меньшинство, естественно, категорически этого не желало. Когда в 1974 году при поддержке греческого режима «чёрных полковников» и при попустительстве западных держав на Кипре произошёл переворот, к власти пришли сторонники энозиса, а турецкая армия в ответ оккупировала северную часть острова.

Конечно, это была явная авантюра, но надо помнить, что в предыдущие годы турки-киприоты действительно находились практически на осадном положении и подвергались всяческим преследованиям, а остров разделяла так называемая «зелёная линия». Анкара не могла на это не отреагировать, хотя результатом турецкого вмешательства в конфликт на Кипре стала международная изоляция страны и охлаждение отношений с партнёрами по НАТО.

Ошибки в анализе риска

В политологии глубоко укоренилось мнение об анархии, которая царит в международных отношениях. Такая точка зрения, скорее всего, вытекает не из констатации ситуации в мировой политике, а из неумения в ней разобраться.

В феврале 1801 года паша Триполи, раздражённый тем, что Тунис и Алжир подписали с Вашингтоном более выгодные соглашения, чем он, отказался от своего договора с США и потребовал заплатить ему сразу же 250 тысяч долларов, а потом платить ещё 20 тысяч в год. Когда он убедился в мае того года, что деньги не поступили, то объявил войну Соединённым Штатам. Вполне очевидно, что им двигали эмоции и жадность. Главное, что риски не были оценены. США ответили предсказуемо: Джефферсон, тогдашний президент, отправил четыре военных корабля во главе с Ричардом Дэйлом, чтобы они устроили блокаду триполитанских портов. Затем Марокко, недовольное тем, что блокада прерывает его торговлю с Триполи, объявило войну США. В результате американская эскадра в Средиземноморье была усилена, а опрометчивое правительство сняло свои претензии. А вот триполитанцы действовали в военном плане успешно и в результате смогли достичь определённых успехов в последующей сделке, хотя и не таких, как надеялись в начале конфликта.

В 1961 году США предприняли попытку сместить режим Фиделя Кастро, устроив неудачную высадку правых кубинцев в Заливе Свиней. Риски были совершенно не просчитаны, последствия возможной неудачи — тоже. Имела место явная недооценка возможностей новых властей и степень сплочённости населения вокруг них. Общим результатом откровенного провала в анализе было не только поражение вторжения, но и уход Кубы в сферу влияния Советского Союза, чего совершенно не предвидел Вашингтон.

Во время известного конфликта между США и Чили в XIX веке Сантьяго предпочёл уступить. Оценка рисков была проведена довольно хорошо. Во-первых, военно-морская мощь США очень существенно превосходила чилийскую. Это делало Вашингтон гарантированным победителем в военном столкновении. Во-вторых, чилийские дипломаты не могли привлечь поддержку европейских держав в случае военного столкновения, поскольку те были заняты по преимуществу соперничеством в Азии, Африке и на Балканах. В-третьих, произошли перемены в чилийском внешнеполитическом ведомстве, в результате которых к власти пришёл Луис Перейра, настроенный откровенно проамерикански.

Когда бывший президент США Билл Клинтон пошёл на расширение НАТО за счёт Восточной Европы, это было фундаментальным шагом. Россия в тот момент была откровенно слаба, и можно было думать, что в краткосрочной перспективе данное решение не вызовет существенной ответной реакции. Это оказалось правдой. Вице-президент США Альберт Гор был абсолютно точен, когда заявлял в администрации США, что в той ситуации с Москвой можно было не считаться.

Другое дело, что абсолютно не были приняты в расчёт даже среднесрочные перспективы, не говоря уже о долгосрочных. Легенда мировой дипломатии Джордж Кеннан назвал решение о расширении НАТО «стратегической ошибкой эпических масштабов». Министр обороны США Лес Эспин, командующий войсками НАТО в Европе, и генерал Джон Шаликашвили были категорически против. Их поддерживали 19 сенаторов и некоторые аналитики. Однако с их мнением считаться не стали. Результат — новая холодная война, вспыхнувшая в середине первого десятилетия XXI века и резко усилившаяся после известных украинских событий.

Можно констатировать, повторю ещё раз, что Альберт Гор и поддерживавшие его дипломаты были правы в той ситуации, в которой находились. Однако им не хватило дальновидности. В принципе, принятие стратегических внешнеполитических решений требует анализа не только текущей ситуации, но и умения заглянуть в будущее. Здесь этого сделано не было. Типичная американская ошибка в XXI столетии. Не менее характерно она видна на примере поддержки арабских революций, которая привела к хаосу во многих странах региона.

Есть фундаментальная ошибка Иосифа Сталина, который до последнего момента не верил, что Германия в 1941 году нападёт на СССР. От донесений разведки отмахивались не только потому, что одни противоречили другим. Была элементарная логика. Берлин увяз в войне с Англией и не обладал флотом, чтобы справиться с этой проблемой. СССР поставлял воюющей Германии необходимое ей сырьё, причём был близок к монополии в некоторых областях его импорта. В случае нападения на Советский Союз существовала реальная опасность войны на два фронта, чего так всегда опасался Бисмарк. Экономическая мощь и психологическая сплочённость СССР были сильны. Честно говоря, большинство государственных деятелей в таких условиях не поверили бы, что Берлин пойдёт на самоубийственный (потом это оправдалось) поступок.

Возможно, Сталин недоучёл, в свою очередь, что германское командование было уверено: раз уж Советский Союз не справился быстро с относительно маленькой Финляндией, то немецкие войска смогут повторить блицкриг, как это было сделано в отношении Франции. Возможно, Сталин не принял во внимание фактор, который он сам обозначил как «головокружение от успехов». В данном случае — Гитлера. Последний во внешней политике совершил несколько откровенных авантюр военного толка, причём каждый раз добивался успеха. Чувство опасности от него отступило. И это тоже не было принято во внимание руководством Советского Союза. В результате — ошибка Москвы, которая привела к катастрофическим последствиям начала войны. Пусть даже история показала, что ошибка Гитлера куда значительнее превосходила ошибку Сталина, последняя была недопустимой в конкретной исторической ситуации. Чем она была вызвана, сказать в настоящий момент трудно, если вообще возможно, учитывая сохраняющуюся секретность соответствующих архивов.

Есть мнение, что государства обычно сталкиваются с политическими дилеммами во время кризисов во внешней политике. С одной стороны, обе противостоящие страны хотят продвинуть или защитить свои интересы, которые ставятся под сомнение другой стороной. Данное обстоятельство делает применение насилия предпочтительным для обоих враждующих государств. С другой стороны, обе страны хотят эффективно справиться с кризисом и избежать продолжения возможного военного конфликта. Для этой цели более выгодна политика приспособления к существующим условиям. Как бы то ни было, конечная цель государств во время кризиса — найти баланс между этими двумя вариантами.

Здесь присутствует момент сосуществования во внешней политике государств намерения добиться своего и при этом выйти из кризиса. Однако есть два «но». Первое касается того, что подобный подход стал превалирующим только в настоящее время. Ещё во время Второй мировой войны часто бывали случаи, когда господствовал первый подход, а воюющие государства ориентировались на полную победу и оккупацию противостоящей страны. С последующим её подчинением или вообще включением в свой состав. Это было не только в Европе, но и в Азии.

Второе «но» связано с недооценкой доконфликтных оценок соответствующих рисков. Стратегическое планирование обязано базироваться на определении рисков конфликтности. Пример соответствующего провала в настоящее время прекрасно демонстрируют США и ЕС, которые после конца холодной войны вообще не оценивали риск возможной конфронтации, пусть и не ядерной, с Россией.

Иными словами, речь идёт о том, что само по себе начало возможного конфликта должно заблаговременно оцениваться. Когда противостояние достигло высокого уровня, во многих случаях уже поздно менять не только стратегию, но и тактику. Определение рисков возможных конфликтов является неотъемлемой частью внешней политики любого государства.

После холодной войны взаимодействие НАТО с Россией резко улучшилось. Однако, повторюсь, США стали считать РФ третьестепенной державой и перестали обращать внимание на её геополитические интересы, быстрыми темпами расширяя Североатлантический альянс. Американский дипломат Ричард Холбрук активно поддерживал эту позицию. На его стороне полностью стоял и вице-президент Альберт Гор, считавший, что с ельцинской Москвой можно будет спокойно решить все возникающие проблемы. Как это ни покажется странным, противоположную позицию занимал глава Пентагона Уильям Перри. По его словам, оппоненты считали Россию третьестепенной державой, с которой можно не считаться.

Здесь видна очевидная недооценка внешнеполитического риска. Не учитывалось по крайней мере несколько факторов. Во-первых, Россия даже в 1990-х оставалась мощной ядерной державой, которая по своему потенциалу, будем называть вещи своими именами, могла уничтожить не только США, но и весь мир. Речь идёт о риске, на который почему-то никто в Вашингтоне (и не только там) не обращал внимания. Во-вторых, было крайне неосторожно считать, что покорность Москвы Западу при Ельцине будет зафиксирована на ближайшие десятилетия. Достаточно было прийти к власти новому руководству, как ситуация радикально изменилась. Это тоже откровенный недоучёт явно бросающегося в глаза внешнеполитического риска. В-третьих, не был принят в расчёт менталитет российского народа. Когда-то Де Голль писал, что Франция может быть только великой державой. Это же замечание касается и России, пусть и в урезанных границах и конфликтующей с некоторыми из своих соседей. Уже в 1990-х было совершенно понятно, что рано или поздно Россия изменит свою внешнеполитическую стратегию. В-четвёртых, было опять же ясно, что страна, обладающая такими ресурсами, причём не только природными, не может считаться третьестепенной державой. Очевидным недоучётом возможных рисков для США было решение разместить в Восточной Европе системы противоракетной обороны, хотя Москва была категорически против. Судя по замечаниям бывшего главы Пентагона Уильяма Перри, анализ рисков, тем более стратегических, не был проведён. Всё решило мнение «кого волнует, что думает Россия».

В результате Вашингтон сам в очередной раз способствовал переходу России от сотрудничества к конфронтации. Фактором, который способствовал резкому ухудшению отношений между Вашингтоном и Москвой, стала американская поддержка цветных революций в бывших советских республиках. Это признавалось и бывшими американскими высокопоставленными политиками. Расчёт рисков не был произведён.

Окончание следует

РАЗУВАЕВ Владимир Витальевич,

профессор Российской Академии народного хозяйства

и государственной службы при Президенте РФ