Январь 2019 :: Борис КУРКИН
Живое и нежить

«Считаю советскую власть исторически неизбежным оформлением великого общественно-духовного недуга, назревавшего в России в течение нескольких сот лет»1. Так ответил философ Иван Ильин следователю ГПУ.

«Мёртвый хватает живого». Старовата поговорка. Но верно и другое. Живой порой хватается за мертвеца, пытаясь получить от него помощь и поддержку. Такое случается в условиях острого кризиса, в частности, тогда, когда реальная жизнь в её «пограничной ситуации» приходит в противоречие со въевшимися в плоть и кровь догмами, и субъект оказывается перед тяжким выбором: либо отречься от прежних представлений, либо погибнуть. Но и отказ от прежних верований несёт в себе немалые угрозы.

Суть проблемы такова, что успешной та или иная доктрина, то или иное действие может стать лишь в том случае, если идея и мысль основываются на реальном («бытийном») фундаменте, а не взятом «от ветра головы своея». Весьма показательны в связи с этим выступления И. Сталина от 3 июля, 6 и 7 ноября 1941 года и 6 ноября 1944 года.

В них чётко отразилось живое и мёртвое: мёртвая идеология и живая реальность, которую следовало ещё осознать, преодолевая инерцию мышления, а потом довести до сознания «широких народных масс». Кроме того, приходилось на ходу выискивать аргументы и образы с целью мобилизации народа, стоявшего уже на грани своего бытия.

Выдающийся русский историк и литератор В. В. Кожинов отмечал раздвоенность мысли вождя относительно сущности Великой Отечественной войны, «в которой выразилась в конечном счёте глубинная, фундаментальная неготовность к той геополитической войне, которая обрушилась на СССР — Россию 22 июня»2.

Напомним, что говорил Сталин в своем выступлении по радио 3 июля 1941 года. Враг, отмечал он, «ставит своей целью захват наших земель < >, восстановление власти помещиков, восстановление царизма». Далее говорилось о разрушении национальной культуры и национальной государственности русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, узбеков, татар, молдаван, грузин, армян, азербайджанцев и других свободных народов Советского Союза, их онемечивании, превращении их в рабов немецких князей и баронов. «Дело идёт, таким образом, о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР, о том — быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение»3.

Как видим, на первом месте стояло «восстановление власти помещиков, восстановление царизма». И лишь на втором — жизнь и смерть государства.

Разумеется, ни о каком восстановлении царской власти в СССР — России Гитлер не помышлял, и Сталин прекрасно об этом знал. Сюрпризом для всех стало то (об этом не любят говорить историки), что на оккупированных землях России и Белоруссии гитлеровцы сохранили … колхозы, сочтя их наиболее подходящим инструментом сбора дани. Иная ситуация сложилась на Украине, но ей, памятуя о Брестском мире и последовавшей за ним германской оккупацией, Гитлер отводил особое место и особую роль.

Возникает вопрос: «Неужели пресловутая реставрация царизма была страшнее утраты государственности как таковой, онемечивания и порабощения народов?». Но будем помнить: живучим наследием «проклятого царского режима» было принято объяснять в ту пору многое, а само слово «царизм» было синонимом кошмара и ужаса. «Царизмом» стращали подрастающие поколения даже те, которые при нём выросли.

Из дневника М. М. Пришвина: «3 июля 1941 года. Речь Сталина вызвала большой подъём патриотизма, но сказать, действительный это патриотизм или тончайшая подделка его, по совести не могу, хочу, но не могу. Причина этому — утрата общественной искренности в советское время, вследствие чего полный разлад личного и общественного сознания.

Бывало, скажут «копни человека и…», но теперь его ничем не прокопнёшь: загадочный двойной человек. Но, может быть, так это и надо?»4.

Бытует мнение, что в речах Сталина не было случайных слов. С этим, наверное, можно согласиться, однако полагать, что вождь всегда был тем, чем он в конце жизни стал, а не менялся вместе со страной, было бы опрометчиво. Ещё труднее предположить, что Сталин был автомат, и человеческие слабости были ему чужды: трудно жить внутри идеологии, которую сам же на ходу и сочиняешь, проповедовать её и в то же время не быть под её влиянием, пусть и не тотальным. Это так же трудно, как оставаться здоровым человеком, живя и работая с психически больными людьми. К тому же вождь вынужден в силу миллиона самых разных — субъективных и объективных — причин учитывать настроение и образ мысли «масс», к которым он сам же их и приучал, будучи невольником провозглашаемых им и его штабом, равно как и его недругами, идей.

Интересно, на кого была рассчитана страшилка «царизма»?

Можно было подумать, что это при царизме жандармы разгребали горы политических доносов, оканчивавшихся чаще всего пулями в затылок. Что мужиков массово высылали за полярный круг, где их сажали за колючую проволоку. Что царь устраивал бесконечные сеансы разоблачений в виде повальных чисток, детей вынуждали отрекаться от проштрафившихся перед властью родителей. А в подвалах Охранного отделения и жандармских управлений шли внесудебные расправы, безумствовала цензура, а руководством к действию общества были сообщения камер-фурьерского журнала.

Итак, на кого? На «бывших»? На крестьян, переживших коллективизацию? На рабочих? На командиров и комиссаров? А кого пугал вождь «черносотенством» и еврейскими погромами? Русского человека? «Пламенных интернационалистов»?

Здесь уместно упомянуть, что означали в тогдашнем обиходе слова «черносотенец» и «черносотенство».

ЧЕРНОСОТЕНСТВО

Следует напомнить, что под черносотенцами революционеры всех мастей вкупе с либеральной интеллигенцией, пущенной ими же вскоре под нож, понимали не только представителей «Союза Михаила Архангела». Это было собирательным понятием, включавшим в себя, помимо «ряда царских сатрапов», убеждённый и стойкий «контрреволюционный элемент» — русского человека, горожанина («обывателя» в исконном смысле этого слова), боровшегося всеми способами и подручными средствами с революционно-террористическим элементом. В конечном счёте, именно он, русский обыватель, и предотвратил в 1905–1907 годах погружение России в кровавый хаос, подавив своими инициативными и самостоятельными действиями революцию. И память о русском «черносотенце» в революционной среде была всегда жива и ужасна.

«Черносотенцами» пугали впоследствии детей, включая юных пионеров5.

Любопытный пример. Однажды сразу же после убийства его соплеменником председателя ПетроЧК Урицкого хозяин Питера Г. Зиновьев предложил предоставить всем питерским рабочим право «расправляться с интеллигенцией по-своему — прямо на улице»6. Присутствовавшие на том заседании «товарищи» в смущении помалкивали. Тогда слово взяла Е. Д. Стасова и холодно, с расстановкой довела до сведения собравшихся, что предложение Зиновьева является проявлением паники. Оно «обернётся против нас в первую голову. Черносотенцы под видом рабочих перебьют нашу верхушку»7.

Так что есть серьёзные основания полагать, что тезис о перспективе «черносотенства» и «погромов» адресовался не только и не столько советским евреям, сколько партийной номенклатуре и даже особо отличившимся рядовым партийцам и комсомольцам. А в роли «погромщиков» выступят не столько немцы, сколько свои, соотечественники, знающие кандидатов на расправу в лицо. И бежать, кроме сибирской тайги, им было некуда.

Секретарь Ленина Е. Д. Стасова, как явствует из опубликованных недавно на Западе дневников одного из вождей Коминтерна Г. Димитрова, сама была на волосок от того, чтобы стать объектом политической санации, однако вышло так, что у вождя не дошли до неё руки8.

Думается, вождя не могло не тревожить и воодушевление народа, приветствовавшего долгожданную расправу над троцкистко-каменевско-зиновьевско-бухаринским охвостьем — «кровавыми собаками». Сложись ситуация несколько иначе, тот же самый народ радовался бы и его, Сталина, казни. Как чрезвычайно умный человек и циничный политик (иных успешных политиков не бывает), вождь не мог не примерять эту ситуацию и на себя.

ЧТО ЗАЩИЩАТЬ БУДЕМ?

В 1934 году Сталин говорил в своем докладе на XVII съезде ВКП(б) следующее: «…дело здесь не в фашизме, хотя бы потому, что фашизм, например, в Италии не помешал СССР установить наилучшие отношения с этой страной9. Дело в изменении политики Германии»10.

После того как стало окончательно ясно, что с прежней Веймарской Германией покончено и пошёл обратный отсчёт времени до начала большой войны с нею, перед властью сам собою встал очень простой вопрос: «Станет ли народ защищать эту власть? Есть ли ему что защищать?».

После недолгого НЭПа страна вновь села на карточки, и сводки НКВД, выполнявшие функцию социологических служб, регулярно доносили о глухом ропоте и недовольстве населения и даже партийных функционеров среднего звена. Теперь с ними может ознакомиться любой желающий, подключённый к сети Интернет. Материальный достаток, ради достижения которого, по идее, и совершалась революция («материя первична»!), становился призрачным.

Жизнь, какими идеями её ни наполняй, складывается всё же из быта. Приведём свидетельство очевидца. «1 ноября 1930 года. В политике кругом творятся странные дела. Сначала мы закручивали и завинчивали, дошли почти что до военного коммунизма, с рынка сняты были все товары широкого потребления, все выдавалось только по ордерам. А получить ордер можно было только какими-то неизвестными каналами. Да и получивши ордер, говорят, не всегда можно было с ним устроиться. Человеку, например, нужны были штаны, а ему по розыгрышу, по разверстке попадал ордер на стол или на комод. И он должен был искать несчастливца, которому вместо комода доставались, предположим, штаны, чтобы совершить обмен и таким путём получить нужную вещь. Получалось, что на складах лежали товары, ордера на все эти товары были розданы, а получить этих товаров никто не мог. Каналы оборота пустовали.

На одном конце происходило затоваривание, на другом исчезновение денежных масс в резервуарах, куда они должны были стекаться. Деньги отслаивались в деревне, а государственные банки начинали прекращать платежи. Рос хозяйственный кризис, и росли катастрофически цены на вольном рынке. Зарплата не выдавалась. В Комакадемии, например, только сегодня заплатили за первую половину октября, а в университете ещё неизвестно когда начнут платить, хотя до 5 ноября повсюду должны выплатить задержку в зарплате.

Наряду с этим развивали широкие ударнические кампании и в рабочих массах ставили задачу об увеличении колхозных и совхозных масс деревни. Все это единственно приводило к тому, что классовая борьба в наших условиях начала усложняться и усиливаться»11.

Разумеется, ордера на калоши были явлением временным, но, как известно, нет ничего более постоянного, нежели временные трудности. Одним словом, песни об «абсолютной беспросветности прошлого» утрачивали свою прелесть.

26 июня — 13 июля 1930 года в Москве состоялся XVI съезд ВКП(б).

Выступление Сталина на нём глазами и ушами историка партии С. А. Пионтковского, пристально отслеживавшего малейшие изгибы генеральной линии: «Когда Калинин предоставил слово Сталину, съезд разразился грандиозными бурными аплодисментами, несколько минут аплодировали. И потом из-за правых кулис, считая от председателя, вышел Сталин в белом пиджаке, белых штанах в заправку в черные сапоги. Слегка покачиваясь, как человек, который не привык много ходить, он подошёл к трибуне.

Съезд встал. Так в свое время приветствовали только Ильича. А потом он произнес очень маленькое заключительное слово. Он говорил, записки у него не было. Речь эта полностью без попусков воспроизведена в стенограмме. Интересен не только её смысл, а интересна дикция, с которой он произносил её. Когда Сталин говорил о вождях оппозиции, он повернулся к трибуне и в его голосе, и в жестах было столько презрения к этим бывшим вождям.

Съезд проводил его ещё более бурными аплодисментами и овациями, встал и пропел Интернационал. В свете сегодняшнего дня та борьба, которую вёл Сталин с Троцким при Ленине, та борьба, которую он вёл с Троцким после Ленина, с Зиновьевым и Каменевым и теперь с Рыковым, Томским и их друзьями, принимает новый свет и новый характер. 8 лет с 1922 года Сталин на глазах всей партии вёл неуклонную, непримиримую борьбу, и эта борьба была борьбой за политически правильную линию. Успехи сегодняшнего дня проверяют правильность вчерашних и позавчерашних боёв. В свете сегодняшних успехов борьба Сталина принимает резко очерченный принципиальный характер, и успехи сегодняшнего дня укрепляют и подчеркивают правильность вчерашних позиций. За 8 лет Сталин стал настоящим и единственным вождём партии. Было много кандидатов в вожди — и Троцкий, и Зиновьев, и Каменев, и Рыков, боролись за политическую линию, держали экзамен на звание вождей не только нашей партии, не только партии 1/6 мира, но и на звание вождей всего мирового пролетариата, а выдержал экзамен на это звание один Сталин. Поэтому и в речи его, и в тоне, в тембре голоса чувствовалось сознание и власть. Через него говорила история…»12.

«На съезде, — фиксирует Пионтковский, — как раз Сталин очень напирал на то, что перед нами стоит задача создания и развёртывания национальной культуры, а поэтому главной опасностью является великорусский шовинизм, препятствующий созданию национальной культуры. Ясно, конечно, что при таких настроениях обвинение в великорусском шовинизме принимает обострённый характер…»13.

А вот что говорил на съезде Сталин. Приведём несколько его характерных высказываний. Опасность великорусского шовинизма, по мысли вождя, есть «главная опасность в партии в области национального вопроса»14.

«Нетрудно понять, что этот уклон отражает стремление отживающих классов господствовавшей ранее великорусской нации вернуть себе утраченные привилегии»15.

И ещё: «Существо уклона к великорусскому шовинизму состоит в стремлении подорвать принцип национального равноправия и развенчать политику партии по национализации аппарата, национализации прессы, школы и других государственных и общественных организаций»16.

В итоге, как отмечал Пионтковский, «сейчас сказать человеку, что он великодержавный шовинист, — это привести его в ужас, напугать до смерти»17. Итак, в качестве одной из главных угроз социалистическому строительству, объявлялся великорусский великодержавный шовинизм.

Учитывая эту генеральную установку, и следует рассматривать политику большевистской «головки» в области культуры и идеологии.

Об обстановке «на культурном фронте» начала 1930-х годов ярко говорит запись в дневнике Пионтковского, сделанная в марте 1930 года. Она стоит того, чтобы привести её почти полностью.

«21 февраля попал я на репетицию МХАТа «Пётр Первый». Потом оказалось, что мы были им нужны для разрешения вопроса о судьбе пьесы. В антрактах пригласили нас в дирекцию, стали разговоры разговаривать, что да как. Я помалкивал, а в разговорах выяснилось, что в Художественном Совете часть представителей требовала снятия пьесы. После спектакля устроили заседание. Пришёл председатель Главреперткома, позвали Алексея Толстого, режиссёра МХАТа, набилась ещё какая-то публика, и нас набралось человек пять — Милованов, Симонов, я, Моносов. Стали высказываться.

Мы с Моносовым успели сговориться, учитывая ситуацию, что будем делать общее предложение. Мы считали, что пьеса в таком её виде, как она дана, несмотря на исключительную игру и красивую, в общем, постановку, собственно бесполезна, совершенно не нужна, и исторически неверно представлять эпоху Петра и самого Петра как дело его воли и рук, как служение высшей идее в виде государства, в жертву которому он приносит всё. Совершенно неправильно противопоставлять Петра, творившего прогрессивные пути развития, и борющихся с Петром бояр и народ, как сторонников старого порядка и старого уклада. Неправильно народнически изображать крестьянина как обобранного боярами и реагирующего и протестующего только против обобрания. В такой трактовке пьеса становилась не только социально бесполезной, но она превращалась в социально-вредную, не давая зрителю никаких верных исторических сведений, но, наоборот, держа его всё время в рамках внутренней трагедии Петра, в трагедии между личностью и обществом, идеализируя и Петра, и идею монархии. В таком виде мы и выступали довольно дружно на заседании.

Гандурин18, предреперткома занял среднюю позицию и занялся измышлением того, как поразить и исправить пьесу. Видя такой оборот дела, я написал резолюцию, в которой мы предлагали снять пьесу с репертуара. Мы все её подписали и отдали Главреперткому. Таким образом, мы не дали свалить на историков постановку этой вещи, а с другой стороны, своей резолюцией поставили вопрос о её снятии. В газетах уже сейчас начали муссировать вопрос о снятии «Петра Первого»19.

Здесь прекрасно всё: и страх «рецензентов» быть обвинёнными в монархизме, и мысли о провокации («подставе»), попытки втайне от чужих глаз и ушей договориться об общей позиции и, наконец, оценка художественного произведения под углом зрения навязываемых сверху идеологических «установок».

В результате позиция экспертов сводится к тривиальному «запретить», в то время как цензор рекомендует «доработать».

В итоге совершенно верноподданническая пьеса была запрещена.

Страх витает в воздухе. «Открыть окно, что жилы отворить». Ни малейших признаков пробуждения в верхах идеи исторического бытия, не говоря уже о «национальной гордости великороссов».

Продолжение следует

КУРКИН Борис Александрович,

доктор юридических наук

Примечания:

1 Просим освободить из тюремного заключения (письма в защиту репрессированных). — М.: Современный писатель, 1998. — С. 10.

2 Кожинов В. В. Россия. Век ХХ. 1939–1964. М.: Алгоритм, 2001. — С. 85.

3 Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. Издание пятое. М.: ОГИЗ. Государственное издательство политической литературы, 1947. — С. 13.

4 Пришвин М. М. Дневники. 1940–1941 / Подгот. текста Я. З. Гришиной, А. В. Киселёвой, Л. А. Рязановой; статья, коммент. Я. З. Гришиной. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2012. — С. 503.

5 «Черносотенец» было крайне мутным понятием, таким же неясным и аморфным, «понятием без берегов», точно таким, каким является в лексиконе современных левых понятие «фашизм», означающий воплощение «всего плохого». «Мысль — это фашизм!» — прокричала на весь крещёный и некрещёный миры небезызвестная левачка Ю. Кристева.

6 Стасова Е. Д. Страницы жизни и борьбы. М.: Государственное издательство политической литературы, 1957. — С. 101.

7 Стасова Е. Д. Страницы жизни и борьбы. М.: Государственное издательство политической литературы, 1957. — С. 101.

8 В приватной беседе с Г. Димитровым, состоявшейся 13 ноября 1937 года, Сталин, если верить публикации, сказал: «Стасову, вероятно, мы тоже арестуем. Сволочь она, как выясняется» («turned out she’s scum») // The Diary of Georgi Dimitrov, 1933–1949, introduced and edited by Ivo Banac; German part translated by Jane T. Hedges, Russian by Timothy D. Sergay, and Bulgarian by Irina Faion — Yale University Press New Haven & London. 2003. P. 69.

9 Сталин И. В. Cочинения. — Т. 13. — М.: Государственное издательство политической литературы, 1951. — С. 302.

10 Сталин И. В. Cочинения. — Т. 13. — М.: Государственное издательство политической литературы, 1951. — С. 303.

11 Дневник историка С. А. Пионтковского (1927−1934) / Отв. ред. и вступ. статья А. Л. Литвина. Казань: Казанский государственный университет, 2009. — С. 361.

12 Там же. С. 343–344.

13Там же. С. 341–342.

14 Сталин И. В. Политический отчёт Центрального Комитета XVI Съезду ВКП(б) // Сочинения. Т. 12. (Апрель 1929 — июнь 1930 г.). М.: Государственное издательство политической литературы, 1949. — С. 371.

15 Там же. С. 370.

16 Там же. С. 362.

17 Дневник историка С. А. Пионтковского (1927−1934) / Отв. ред. и вступ. статья А. Л. Литвина. Казань: Казанский государственный университет, 2009. — С. 341.

18 Гандурин (Лукичев) Константин Дмитриевич. Председатель Главреперткома (театральной цензуры) в 1929–1932 гг.

19 Дневник историка С. А. Пионтковского (1927−1934) / Отв. ред. и вступ. статья А. Л. Литвина. Казань: Казанский государственный университет, 2009. — С. 295, 296.