Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№4, Апрель 2017

ОТКРЫТАЯ ТРИБУНА

Сергей ЧУПИН
Homo urbis

 

Когда из-под крыльев все быстрей и быстрей начинает убегать земля, и, взревев от натуги, самолёт отрывается и уходит в ночное небо, только тогда ты увидишь свой город, словно огромную истекающую кровью рану, на безгласной и тёмной массе земли.

Это город, частью которого ты являешься, гигантская пирамида, с которой стекают вниз тысячи бессчётных истоптанных ступенек. И сейчас, когда ты смотришь на распластанный внизу город, ты видишь словно разбившуюся статую с огненными ручейками растекающейся крови, застывающей багровыми каплями.

Вскоре мрак поглотит землю, и ты уже летишь один во Вселенной, словно никогда и не было ни города, ни самого мироздания, ничего… Но разве можно расстаться с городом, который живёт внутри тебя, с городом, который ты сам и есть? Это возможно лишь на краткий миг, быстро сменяющийся обыденной суетой, на которую привычно переключаются наши мысли.

Эти мысли — наше сознание, сознание Homo urbis, которое формируется городом ежечасно и ежеминутно. И, в сущности, оно и есть сам город. Ведь не груда же кирпичей, выровненная в линейку улиц и перекрёстков, чья конфигурация глубоко безразлична породившей нас природе?

Кто он, этот вечно спешащий человек, Homo urbis, человек города? Так же, как и ты, он то бежит вверх по ступенькам, то ковыляет вниз, и так же, как и ты, разве волен он выбирать? Вот он мелькнул в толпе и исчез, чтобы вынырнуть на какой-нибудь трамвайной остановке и вновь исчезнуть в водовороте ближайшего перекрёстка. Поторопись, может быть, ты успеешь догнать его? Вот его отражение только что мелькнуло в окне уличной витрины! А может быть, это твоё собственное?.. И пока ты всматриваешься, отражения множества лиц проходят перед тобой.

***
Так кого же, кроме самого себя, ты хочешь найти среди этих однообразных масок озабоченности, усталости и равнодушия?

За этими масками горожанин прячется, как за щитом, который придаёт ему больше уверенности и спокойствия. Но каким бы спокойным ни выглядело лицо, всегда выдают глаза — в них может отражаться что угодно: радость, отчаяние, одиночество или скука. И что бы ни отражалось в данный момент, в них никогда нет настоящего покоя.

На дне глаз Homo urbis навсегда притаился тот самый беспокойный дух, который гонит его по бесконечному замкнутому кругу.

Он глядит на вас из окон офисов и машин и, просыпаясь после недолгого забытья от первых утренних звуков, поднимается над улицами города невидимой дымкой, стелясь над спинами прохожих и проникая отовсюду в открытые окна и двери. Только к позднему вечеру, слившись с ночным туманом, он ненадолго приляжет на изъезженные мостовые.

Наверное, поэтому в серой ленте нескончаемых городских лиц твой взгляд непроизвольно выхватит оказавшееся здесь совсем некстати другое лицо, как будто лицо из другого мира, — беззаботное лицо человека, в глазах которого читалось бы отсутствие всякой тревоги. Так бывает, когда на воде среди торопливо набегающих под напором ветра волн вам неожиданно откроется безмятежная заводь с дремлющими в тёплых лучах солнца кувшинками.

Может быть, этот беспокойный дух возникает от того, что Homo urbis приходится все время себя «определять» в непрерывно меняющемся вокруг него окружении? Не успевая прирастать к одному месту, он постоянно меняет его и непрерывно ощупывает взглядом и умом жизненное пространство, определяя своё место и точки отсчёта для дальнейшего движения. Множество часов вокруг него, начиная с часов на руке, словно стрелки компаса, указывают на точки дневного пути.

Беспокойный дух Homo urbis пытается определить себя во времени и пространстве городского микрокосмоса, отрывочно перемежая периоды гармонии с окружающим миром и дисгармонии, свои иллюзии и свою подлинную реальность. Современный горожанин живёт в той искусственной среде, которую он сам себе создал. Этот мир не един, он состоит из множества индивидуальных миров, претендующих на независимость и самодостаточность. В этом заключается первая иллюзия Homo urbis — иллюзия свободы.

«Человек добился свободы от церковных и светских властей, его единственными судьями стали разум и совесть... Он добился «свободы от», но не добился «свободы для», то есть свободы быть собой», — утверждал Э. Фромм. Тем не менее, веря как истинный социалист в то, что человек может быть действительно свободен, что и подразумевает полноту его существования.

***
Однако способен ли человек быть таким наполненным сосудом, в котором гармонично сочетались бы и форма, и содержание? И когда действительно мы чувствуем полноту своего существования? Глубоко верующий человек или живущий на природе и в согласии с ней ощущает гармонию с тем, что выше или больше него, и выстраивает свою жизнь в соответствии с этим — ощущением себя как части целого. Именно это и даёт ему чувство единства с миром и полноты его существования.

Homo urbis это не дано. Если, конечно, он не уходит с головой в работу или не является истинно верующим. Но стойкое ощущение своей неполноты заставляет его стремиться к утраченной гармонии с миром, искони ему присущей. Часть стремится к целому, и в своём движении беспокойный дух пробуждает творческое начало. Именно ему современная культура обязана своим появлением на свет, начиная со времени Возрождения, лучше всего отразившего страстное желание пробуждённой личности объять весь мир, лежащий у её ног.

Homo urbis определяет воспитание, а не национальность. Д. Гудвин заметил о подданных Османской империи: «Человека, полагали османы, творит воспитание, а не принадлежность к той или иной национальности, которая определялась совершенно произвольно». Придворную свиту султана всегда составляли люди разной национальности и цвета кожи, образуя единое понятие — «османы». Так и рой людей, спешащих по делам в Нью-Йорке, Шанхае, Москве или Токио, имеет одно название — Homo urbis.

Homo urbis — это и воспитание, и стиль жизни, и её цель. В этом понятии национальность играет, безусловно, второстепенную роль.

При взгляде на этот рой невольно приходят на ум слова Шопенгауэра: «Люди подобны часовым механизмам, которые заведены и идут, сами не зная для чего; всякий раз, когда зачат и рождён новый человек, опять заводятся часы человеческой жизни, для того чтобы нота в ноту и такт за тактом, с незначительными вариациями, повторить уже бесчисленное число раз сыгранную шарманочную пьесу».

Как определяет Homo urbis своё место в этом искусственном мире большого города, где горожанин может вести виртуальное существование на виртуальные деньги и где такой источник дохода не вызывает удивления?

Если следовать тому, что человек живёт для удовлетворения желаний или, возможно, инстинктов, то значит, он только хорошо или плохо играет по заданным нотам свою партию в жизни. Но играть самому или хотя бы приблизиться к пониманию Творца — вот цель. Разве не этот путь прошёл когда-то со своими учениками Гаутама Будда?

Однако что может быть опасней этой цели? За попытку вкусить плод с древа познания первые люди были изгнаны из рая, а их потомкам суждено вечно выплачивать долг за свой «первородный грех» в качестве назидания о том, что людям не позволено переходить границу познания. Иными словами, люди могут описывать законы бытия, объяснять ими те или иные явления, пользоваться знанием этих законов для своего блага, но объяснить появление и суть этих законов, как и самой материи, человеку не дано.

Да и готов ли современный человек воспринимать истину в городском гомоне и шуме, пробивая предначертанную ему дорогу? Наверное, не раз в жизни он задаёт себе вопрос: существует ли вообще истина как последнее и незыблемое знание, и где лежит путь к ней — в гармонии с окружающим миром или в себе самом, так как мир расколот и фрагментарен? В служении высшей истине? Или... истины вовсе не существует?

Да и готов ли современный городской человек воспринимать истину о самом себе? Достаточно ли у него силы для этого? «Истина, которую гений почерпал в течение одного человеческого века из жизни и мира, которую он добыл и добытой и готовой передал другим, не может сделаться тотчас же достоянием человечества, ибо последнее не имеет такой же силы для того, чтобы принимать, какую имеет он для того, чтобы давать», — утверждал А. Шопенгауэр.

***
Впрочем, для Homo urbis вопрос об истине зачастую звучит по-другому — актуальна ли истина? Ведь сущность горожанина предполагает прежде всего действие, что выражено в образе его жизни и в жизни окружающего городского мира; вопрос же об истине предполагает вопрос не о действии, а о конечной цели или причине.

В начале XX века А. Бергсон писал: «Наша мысль изначально связана с действием. Именно по форме действия был отлит наш интеллект. Размышление — это роскошь, тогда как действие — необходимость».

Эта необходимость заставляет Homo urbis максимально сводить совершаемые действия к одному и тому же шаблону. Если что-то меняется в окружающем мире, то прежде всего он пытается найти подобный опыт в прошлом. И тогда старый новый шаблон позволяет вновь начать движение и влиться в общий городской поток. Так горожанин, созданный для действия, сам его ежеминутно создаёт.

Однако, выполняя в течение долгого времени одни и те же действия, он нередко считает, что, несмотря на тысячи больших и малых событий в его жизни, на самом деле с ним не происходит ничего. Или, точнее: не происходит ничего и происходит всегда. Беспокойный дух горожанина завязал на тысячи запутанных узлов его отчаянное желание чуда и полнейшее безверие в собственные иллюзии. Его манят соблазны и гонит тщеславие, забавляясь его бессилием. Оно иссушает его до такого состояния, что он становится либо расчётливым эгоцентристом и циником, либо заставляет с фанатичной верой упереться в свой долг как служение.

Может быть, поэтому из своего искусственного мира горожанин не приезжает на природу, а бросается, точно падает, в неё. Природу и циник, и расчётливый делец так наивно и трепетно любит, как может любить только городской житель, попадая в безыскусный и естественный мир, которого он был лишён в силу своего рождения.

В том мире, в котором проживает Homo urbis, он находится постоянно в состоянии самообмана. В иллюзорном мире города, в котором деньги делаются из воздуха и исчезают, не оставляя даже струйки дыма над пепелищем рухнувшей империи, вопрос «чем я хуже?!», обращённый в опустевшие небеса, давно стал составной частью того воздуха, которым дышит горожанин.

За чертой города «человек сельский» живёт и ощущает себя частью растительного и животного мира, который его окружает. Он, конечно, изменил природный ландшафт вокруг себя и раздвинул в своих интересах его границы, но линия горизонта перед ним по-прежнему, лежит перед глазами, открывая взору поля и перелески, и уходящую между ними вдаль просёлочную дорогу. «Человек сельский» не изменил природу, он никогда такую задачу себе и не ставил, он просто научился её использовать.

Homo urbis, между тем, именно изменил природу вокруг себя: каждый сантиметр городской земли подвергся полной трансформации. Линия горизонта навсегда исчезла за частоколом бетонных коробок. И что же общего осталось у Homo urbis с остальным миром, кроме неба и тихо плывущих по нему облаков?

***
В течение жизни десятков поколений горожанин выстраивал свой искусственный мир. Окружённый со всех сторон тесными крепостными стенами, задыхаясь от скученности и вони, город упорно отстраивал свой собственный мир, вопреки естественному течению и законам окружающей природы. И что, казалось бы, может быть более реальным, чем это нагромождение миллионов тонн камня, бетона, стекла и металла? Или более нереальным?

Отсюда для Достоевского город — это «фантастическое» явление. Для Бальзака — сцена, на которой разгораются и гаснут страсти, порождённые тщеславием. Для Кафки — лабиринт, из которого нет выхода, и в котором жизнь бессильно угасает.

Для Homo urbis город — это поле, в котором он выращивает свои иллюзии. Особый климат города создаёт для этого самые благоприятные условия. Мы создаём иллюзии, живём среди них и страдаем, когда они на глазах рассыпаются. Но иллюзии не умирают, они прорастают вновь, и мы, не замечая этого, вновь начинаем жить среди них.

В сущности, этих иллюзий, как и сюжетов сказочных историй, совсем немного. Одна из них является порождением того, что современный город превратился в огромный базар, где всё покупается и продаётся, где счастье близко и доступно, в чем убеждают приятные лица с рекламных проспектов, светящиеся искренней радостью от очередного приобретения.

Приобретай, чтобы быть счастливым; приобретай, чтобы быть в тренде и соответствовать времени! Иначе отстанешь, и жизнь потеряет для тебя всякий смысл. Рынок, обычно располагавшийся в старину на центральной площади города по определённым дням, теперь окружает горожанина повсюду. Он формирует современный стиль и образ жизни, создавая такое мощное движение, что этот искусственный поток и кажется самой жизнью, её временем и её сутью.

Эту матрицу поведения сформировал город, определив раз и навсегда нашу роль — заложника иллюзии движения к заданной цели. Именно поэтому для Homo urbis так важно действие само по себе, так важно находиться в общем потоке, соответствовать времени и окружающему миру. Движение становится важнее самой цели, так как цель уже определена, и на размышления о ней нет ни времени, ни сил, так необходимых, чтобы удержаться в общем потоке. Большой город — это большая гонка, и для того, чтобы быть успешным, надо быть хотя бы на шаг впереди остальных. Отстанешь, и твоя судьба — быть выброшенным на отмель.

***
Современный человек научился идти и бежать, но научился ли он находить? Иллюзия счастья заканчивается, когда заканчивается возможность приобретать, и тогда радостные лица обладателей новых вещей не вызывают ничего, кроме горечи и раздражения, а мир проносится мимо, обдавая брызгами стремительного жизненного потока. В такой момент у несчастного Homo urbis есть шанс увидеть себя со стороны, разглядеть матрицу своего поведения, до сих пор скрытую от глаз за густым туманом иллюзий.

Этот момент краток, потому что на месте старых иллюзий быстро прорастают новые, и всё повторяется. Но что может быть страшнее, чем сойти в неизвестность с этого круга, в котором, как в калейдоскопе, сменяются одни и те же картинки с известными шаблонами наших действий и представлений? Это и есть матрица поведения Homo urbis, которую он осознанно или неосознанно принимает как ключ к программной установке своей жизни и мировосприятия.

И дело вовсе не в узости мышления городского обывателя, а в том, что заданность поведения, жизнь в коконе условностей есть, по-видимому, необходимое условие выживания в окружающем нас бесконечном мире. Ведь на самом деле мы не в состоянии охватить мир нашим сознанием в его бесконечности пространства и времени. Мы можем мыслить только отрезками пространства и времени, километрами и часами, потому что нам нужны пределы и аксиомы как точки опоры нашего сознания. Нам нужны условные цифры, пусть немыслимо большие, но эти цифры означают определённые пределы, без которых не может сложиться в сознании наш миропорядок. Столько-то и столько-то... А дальше?

***
Когда человек существует как единое целое со всем миром? Как существуют земля, небо, вода и бесконечность? Наверное, только тогда, когда он спит, или в те редкие минуты, когда забывает о часах. С началом же утреннего пробуждения жизнь сразу искусственно делится на множество больших и малых временных отрезков, которые отмеряют стрелки часов, которые окружают повсюду.

Почему мы готовы признать относительность любого знания, но не знания, принятого нами априори? В этом сказывается двойственная природа человека: мы не способны определить себя в бесконечном и непознаваемом мире, не создавая шаткую конструкцию из принятых в конечном счёте на веру предположений, условностей и аксиом. И тогда, чем же мы отличаемся от наших предков, полагавших в качестве последней истины, что мир стоит на трёх китах, а звёзды приколоты к небосводу?

Мы живём в бескрайнем мире, в котором нет границ ни времени, ни пространства, но даже в малом мы не готовы отказаться от картонных перегородок наших условностей.

Город и есть прямое порождение стремления человека положить себе пределы и границы в пространстве, создать некий кокон из условностей и в соответствии с ними выстроить модель поведения. Две фикции: геометрия и мораль — вот основа, на которой возведён, быть может, фундамент европейской цивилизации.

Эту ограниченность познания всегда чувствовали учёные.

Известный исследователь Востока Ф. Марайни, сравнив пути европейской и индийской цивилизаций, точно подметил: «В Греции мир всегда сводился к масштабу человека; у греков была тенденция делать из вселенной удобное жилище — тёплый, приветливый, разумный, понятный дом для человека.

В Индии человек стремится приспособиться к фантасмагории вселенных, убегающих от него за горизонты ума к таинственным горизонтам бессознательного с его неизвестными силами».

Бесспорно, точная характеристика мира, если говорить о мире человеческом. Вот только для богов надо сделать исключение: и греческий Зевс, и индийский Шива одинаково велики в сотворении мира, и непредсказуемо ужасны в его разрушении.

***
Может быть, город можно сравнить с разбившейся стаей?

С одной стороны, человек города воплощает в себе явные признаки «муравейного братства», по Толстому: он боится отстать от других и стать по-настоящему одиноким — это немыслимо для него, поэтому он постоянно оглядывается и сверяет свои действия с тем образом поведения, которого от него ожидает окружение. Если же ближайшее окружение открыто эпатирует и презирает все остальные сообщества, всё и вся, и даже сам принцип стаи «общее важнее частного», то человек, принадлежащий к такому сообществу, будет все равно сверять с ним каждый свой шаг.

Homo urbis боится отстать от моды и стиля поведения в группе, тем самым вызывая на себя оскорбительные насмешки. Но более всего он боится по-настоящему отличаться от других. Таких «особенных» людей он сторонится, втайне им завидует и ненавидит. Завидует, потому что ему никогда не вырваться из общего шаблона поведения; ненавидит, потому что в нём просыпаются фантомные страхи перед тем, что дерзкий вызов одиночки приведёт к распаду и гибели племени.

С другой стороны, торжество коллективизма неизбежно разбивается о ту глыбу индивидуализма и эгоцентризма, в которой воплощён характер современного горожанина. Своими истоками он обязан просветительскому идеалу свободного человека, который превыше всего ценил собственную независимость от общего мнения, авторитетов и шаблонов. Объявив бунт религиозному мировоззрению (человек — часть Божьего мира), он приходит к пантеизму (человек — часть природы) и, наконец, от «мы» и себя как части целого Homo urbis приходит к утверждению: «я — целый мир!»

Такое утверждение немыслимо у человека, выросшего на природе, среди её бескрайних горизонтов, оно могло возникнуть только у человека, родившегося в замкнутом искусственном мире города. Здесь, словно на театральной сцене, возможен любой вызов и перевоплощение. Но состоялся ли такой человек, и оказался ли он достоин брошенного им дерзкого вызова? В конечном итоге он оказался неспособным ни изменить свою природу, ни вовсе отказаться от неё. Робость и страх перед окружением сочетаются в нём с эгоцентризмом и самовлюблённостью.

***
Неспособный отказаться от условностей, он ещё менее способен не оглядываться по сторонам. Homo urbis приходит к собственному стилю жизни, построенному на бесконечных уступках и компромиссах с самим собой. Э. Фромм назвал этот стиль поведения конформизмом. Но конформизм далёк от сочувствия и взаимопонимания, и чем больше городской рой, тем мы более отчуждены друг от друга.

Человек «Никто» живёт рядом с тобой на одной лестничной площадке, стоит в очереди, поднимается в лифте, годами ставит машину в паркинге в нескольких метрах от твоей машины, и для него ты точно так же являешься человеком «Никто». Ты проживаешь свою жизнь среди теней, и сам являешься такой же тенью. Так тревога и равнодушие становятся главными состояниями Homo urbis наряду с одиночеством.

Этот горький привкус одиночества не покидает его никогда: ни вдали от городского потока, ни в самой его гуще, ни в минуты грусти, ни в минуты беззаботного веселья. Однажды возникнув, одиночество не покидает Homo urbis уже никогда. Это чувство — не результат сознательного выбора, оно неизбежно пришло, когда человек впервые вырвал своё «я» из массы окружающих его лиц и начал выстраивать свой особый частный мир. Он выбрал свой путь, а одиночество выбрало его.

***
Прежде, оказавшись в отрыве от соплеменников, человек лишь сильнее ощущал связь с ними, а вынужденное одиночество носило кратковременный характер. Оно заканчивалось, как только он возвращался в племя. Совсем другим оказалось одиночество человека, обретшего свою личность. Оно оказалось платой за своё «ego».

Оно не принесло ни покоя, ни уверенности — ничего, кроме постоянной тревоги, которую человек иногда забывает прятать на лице, оказавшись в потоке подобных бесчисленных лиц, растекающихся по городским улицам.

Впрочем, в городском шуме и суете совсем нетрудно на время отвлечься от назойливого спутника. Вот только он, как всегда, некстати, напомнит из окна зеркальной витрины, на которую нечаянно упадёт взгляд.

Когда-то, стоя в тесном строю с соплеменниками в минуту опасности, человек испытывал и страх, и тревогу, но это не была та тревога, которая возникает от чувства одиночества. От той ответственности за каждый свой шаг, которая легла на его плечи сразу, едва он предъявил всему миру и родному племени требование считаться с интересами его частной жизни наравне с общими, племенными интересами.

Может быть, эта тревога и рождает печаль, которую мы подчас испытываем, невольно переносясь на тысячелетия назад, когда наша душа ещё представляла собой часть коллективного целого и не было нужды делать самостоятельный выбор. Впрочем, разве самостоятельный? Как сегодня найти свой единственный выбор среди тысяч шаблонов «самостоятельного» жизненного пути, образа поведения, мысли, привычек и предпочтений?

Наверное, каждый Homo urbis слышал о Заратустре. Но не найдётся никого, кто готов услышать голос отважного проповедника и повторить его путь — отбросить путы и шаблоны коллективного разума (то, что Ницше называет «слишком человеческим») и дать возможность раскрыться своей единственной и уникальной личности... Одна из древних египетских надписей гласит: «Я — начало и конец человечества, потому что подобных мне никогда не будет». Вряд ли современный человек готов повторить слова, сказанные четыре тысячи лет назад.

Так может сказать только человек, чей выбор одиночества сделан им осознанно: монах или отшельник, тот, кто отделил себя от людей невидимой чертой. Если вынужденное одиночество не приносит Homo urbis ни покоя, ни откровения, ничего, кроме тревоги, то отшельнику желанное одиночество приносит новое знание, которое он может получить, только уединившись. Он учится преодолевать страхи и тревоги, которые терзают расщеплённое сознание современного горожанина, поднимаясь над непреодолимым разломом «частное — общее» и овладев способностью ощущать душу цельной и готовой к восприятию откровений о мире, простирающемся перед ним.

Так, уединившись от людей, чтобы стать ближе к Богу, городской отступник становится ближе к людям. Одиночество, ставшее его сознательным выбором, позволяет обрести душе покой, отбросив всю двойственность и соблазны большого города и открывая её для нового знания. За этим недоступным обычным смертным знанием и тянутся люди.

Отшельник, святой старец, йог — кто может быть дальше от современного городского жителя, чем они? И кто подчас оказывается ближе, когда ни список прежних побед, ни колючие уколы тщеславия, ни самые современные гаджеты уже не помогают, как прежде, загнать глубоко в подпол особенную проблему, которую невозможно решить никаким компромиссом? Эта проблема — неприкаянная душа, затерявшаяся в бесконечных городских кварталах. В этих кварталах отсутствует линия горизонта, где привычно смыкаются две бесконечности: земля и небо. Эта линия всегда ограничивала присущее человеку жизненное пространство, в котором он существовал здесь и сейчас. За этой линией простирался дальше другой мир и третий, с иным пространством и временем.

***
В городе взгляд не уходит в бесконечность горизонта, он наталкивается на стены домов, светофоры, перекрёстки и бесчисленные препятствия. Вместо горизонта взгляд перехватывает вертикаль, и вместо чистой синей дымки вдали поднимается сизая дымка выхлопов... Отсутствие перспективы и прямой дороги до конечной цели в городских лабиринтах формирует у Homo urbis особое ощущение пространства. Вспомним описание перекрёстков, улиц и городских дворов у Достоевского: этот мир имеет иное измерение, чем весь остальной мир, и отчасти создаёт иллюзию отдельности пространства, его замкнутости от остального мира, лежащего за городской стеной.

При этом каждый горожанин сам по себе является городом в миниатюре: окружённый высокими крепостными стенами и дозорными башнями, он очень неохотно открывает тяжёлые, с трудом поддающиеся нажиму створки ворот своего сердца; они густо покрыты ржавчиной недоверия и равнодушия, которой пропитан городской воздух.

Город уже сам по себе является вызовом окружающей его природе. Возникший среди лесов и полей, он сразу огораживается от природы заборами, стенами, асфальтом и бетоном. Горизонтальный мир слежавшихся за миллионы лет земляных пластов сменяется вертикалью зданий, башен и соборов, которые поднимаются все выше, перекрывая естественные линии горизонта.

Мы смотрим на лес, окружающий город, словно на океанские джунгли из иллюминатора подводной лодки. Нас разделяет невидимая граница, способная выдержать такое же давление извне, как глубоководное стекло. Эту границу, словно циркулем на бумаге, обозначили вертикали городских высоток.

Прямая линия, протянувшаяся к небу и совсем не свойственная природе, — это и есть идея города. Именно эта идея породила его законы, правила совместного общежития и все его условности, которыми пронизана жизнь Homo urbis.

***
Но есть и другие ценности, пространства и времена, будь они неладны, от которых иногда так щемит сердце, что хоть плачь. Ведь даже в кодексе Одинокого Волка что-то говорится о незапланированном вое на Луну...

Приезжаешь летом в конце дня на дачу, смотришь сквозь деревянный переплёт рамы на улицу, на зелёный частокол забора... И дальше — на покатые крыши, одна из которых под вечерним светом солнца, скрытого за низкими дождевыми тучами, словно стекает серебром на мокрую землю или мимо неё... И будто боги черпают эту красоту, переливая её из одного ведра в другое, забавляясь и удивляя смертных.

Солнце выходит из-за туч, и дождь начинает косить под его упругими лучами, и по всему небу расползается радужный змей. А наутро?

Утро — чтобы протрясти куклы и заново сложить в коробки с нафталином.

Екатеринбург

ЧУПИН Сергей Павлович, юрист


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru