Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№4, Апрель 2017

КОНКУРС «ВСЕМИРНЫЙ ПУШКИН»

Эмилия ДЕМЕНЦОВА
«Евгений Онегин»: обыкновенное чудо

 

Последняя точка в произведении автора — красная строка для критика. Автор завершил мысль, встал из-за стола, и критик занял его место. Печатная полемика «из моды вышла ныне», сменилась интернет-перебранками, авторы смешались с критиками, и развязалась «война всех против всех»: все пишут всё и все критикуют всех.

Здесь-то критики и обнаруживают свою полезность. Благодаря им определением А. С. Пушкина стало «Наше всё» (Аполлон Григорьев), а от «Евгения Онегина» осталась «энциклопедия русской жизни» (Виссарион Белинский). Ну и парочка других цитат для ЕГЭ.

«Евгения Онегина» учат в школе, зубрят, разбирают по косточкам (по строфам). Это «собранье пёстрых глав» незабываемо, что не мешает ему, однако, оказаться подзабытым: вот ведь и знаем наизусть или близко к тексту, а начнёшь перечитывать нет-нет да и наткнёшься на что-то новое («Он вечно тот же, вечно новый»). Потому и перечитываем.… Но случается и так, что Онегин, хотя и «добрый мой приятель», но напомнить, чем дело кончилось, бывает не лишним.

Название на афише театра им. Евг. Вахтангова знакомое, но хрестоматийное включено в хрестоматии не в полном объёме, а потому часть публики иной раз реагирует на ямбы так, будто слышит их впервые. Римас Туминас не ставил задачи освежить в памяти зрителей роман, тем более не стал его театральным иллюстратором. Литовский режиссёр разумно полагал, что «наше всё» в России знают. Премьера «Евгений Онегин» — не для школьных культпоходов и ликбезов, не для просвещения и не для скандалов. Благо, от спектакля не требуют, «летя в пыли на почтовых», скакать от главы к главе, стремясь объять необъятное («даль свободного романа»), стараясь успеть проговорить текст, не поспевая его обдумать. А. С. Пушкина здесь внимательно прочли, что оказалось лучше всяких новых прочтений.

Тёмная сцена кажется бесконечной. Оформленная Адомасом Яцовскисом, сцена по ходу действа будет не единожды одарена аплодисментами публики. В производимом эффекте с ней может сравниться лишь наполняющая её музыка Фаустаса Латенаса. Как спектакль отталкивается (не отталкивая!) от романа, так и композитор в главной теме оттолкнулся от «Старинной французской песенки» П. И. Чайковского, придав ей невиданную мощь, покорившую зал.

Справедливости ради, сценограф и композитор стоят здесь в одном ряду с режиссёром, ибо спектакль поражает прежде всего своей эстетикой. «Евгений Онегин» — произведение полифоническое, в нём ни слова, ни жеста, ни па в простоте, или, вернее, всё неспроста. Нет здесь сменяющих друг друга онегинских строф, узких столбцов и убористого шрифта, потому что нет читки. «Вот мой Онегин на свободе»: свободе от стереотипов, образцов и выкроек. Здесь в пустоте сцены — её простор, в паузах — раздолье. Режиссёр не стал вольничать с романом, просто почувствовал себя в нём вольно.

Роман начинается с французского эпиграфа, спектакль — с урока танцев на французском. Балета (драматического) в спектакле довольно, но это не противоречит роману, в котором его автор отдавал должное Терпсихоре. Во втором акте чёрному возку (по правде сказать — теплушке), в который душеньки-подруженьки вместе с Татьяной будут буквально заколочены и отправлены в Москву на «ярмарку невест», перебежит дорогу зайчик величиной с актрису Марию Бердинских. Есть в этом, конечно, отсылка к зайцу, который выскочил на дорогу карете А. С. Пушкина, везущей его на Сенатскую площадь, — дескать, не стоило Татьяне перебираться в Москву. Но в романе читаем: «Так зайчик в озими трепещет, / Увидя вдруг издалека / В кусты припадшего стрелка», — и умиляемся режиссёрской шутке-иллюстрации. В спектакле многое может удивить, но нет здесь ничего случайного. Есть допущения, но роман их если не подтверждает, то уж точно не опровергает.

Плоть и кровь обрели кузины Татьяны: Галина Коновалова, минутное появление которой дарит зрителю праздник, Любовь Корнева, бессловесная, но запоминающаяся; и улан (Дмитрий Соломыкин), занявший место Ленского рядом с Ольгой (Мария Волкова). Та, точно по Пушкину, по Онегину, и кругла, и красна, и весела. В нагрузку к кудрявости (из кудрей вьются полевые цветы) и разудалости ей дан аккордеон, на котором актриса играет даже лёжа. Прозванная «глупой луной» играет «В лунном сиянье…» и поёт, как колокольчик, развлекая «полурусского соседа» Ленского (Василий Симонов). Вызывающая сцена Ольги, стягивающей зубами с руки Онегина перчатку, обернётся вызовом на дуэль. Секунданты чечёткой отобьют дробь, чёрная танц-дама поднесёт пистолет, которым Онегин буквально пронзит Ленского в живот. Ольга отпоёт поэта и своё отпоёт: аккордеон отберут и выдадут замуж.

Из «междустрочья» явились Странница с домрой (Екатерина Крамзина) и Гусар в отставке (Владимир Вдовиченков), ставшие ключевыми персонажами спектакля. Странница — яркая страница спектакля, не юродивая, бессловесная, но красноречиво исполняющая свою лишь к финалу угадываемую роль. Она общается с другими персонажами лишь участливым взглядом да звуками домры. Много странствовала, перевидала, пережила. Неотступно следуя за Татьяной, она плакала вместе с ней, оставленной Онегиным, кружилась под окнами её дома в Москве с безногим ветераном 1812 года, выглядывала из-за угла, караулила сны. «Татьяна, русская… Душою», — так интонационно расставлены знаки в спектакле. Душою! И вот мечется по сцене эта душа в виде странницы, «умом не понятой», не высказанной, но такой узнаваемой. Пушкиным воспет «Странник», Туминас изменил род романа, сосредоточившись на женских портретах. Татьяна, Странница, Москва, Россия, наконец. «Вкруг дам как около картин» вертится спектакль.

Гусар в отставке Владимира Вдовиченкова — блистательная роль в не уступающем исполнении. Гусар читает и от автора, и от персонажей, обращаясь то к залу, то к героям. Он рассказчик, а вернее, пересказчик, ибо ничего исправить в этой истории не властен, а потому пьёт… Чаще с горя, чем с радости. До того зритель наблюдал, как ломалась его шпага, летели эполеты. Но там, за сценой, случилась война, Отечественная, на которую идут не «по форме», по зову. Герой Владимира Вдовиченкова — собиратель времени, мест (не общих!) и действия. Персонаж не из романа, лишний для сюжета, исключительный — для спектакля.

История главных героев решена Туминасом по рецепту Волшебника из «Обыкновенного чуда» Е. Шварца. История Татьяны и Евгения — «благо бдения и сна». Сон — будь то туман воспоминаний, грёз или сон наяву — вот атмосфера спектакля. «Кто странным снам не предавался»? Здесь два Онегиных — зрелый и молодой — Сергей Маковецкий и Виктор Добронравов. Два «чёрных человека» следят друг за другом, проигрывая им известный сюжет, по Туминасу — проигрывая собственную жизнь. У Пушкина Онегин — адресат заветного письма, герой романа Татьяны, у Туминаса — ответчик. Умудрённый опытом своих ошибок Онегин-Маковецкий курит на сцене, глядя на «прожжённого» Онегина-Добронравова: «Уж не пародия ли он?». Молодой Онегин в спектакле и впрямь карикатурен. Добронравов — эдакий молодой вампир, Маковецкий — демон, пусть к финалу и поверженный. Кажется, Онегин, как герой Шварца, заколдован и потому, чуя любовь, бежит от неё: если Татьяна поцелует его, то он превратится в медведя… «Раздвоение» же нужно для того, чтобы герой взглянул на себя со стороны. За молодостью в спектакле — действия. За зрелостью — слово. Ей держать ответ и не скрыться от него за чёрным воротом плаща.

Письмо Онегину Татьяна пишет перед сном (или вместо сна). Утро мудренее, но оно в спектакле так и не наступит. Сочинённое послание для сочинённого героя будет удостоено ответа спустя годы. В изумительной красоты программки к спектаклю в виде конверта, помимо визитных карточек персонажей (с рисунками Пушкина и «под Пушкина»), вложено написанное ажурным почерком письмо Татьяны. Его читают и со сцены, и в зале, письмо идёт по рукам, его будут вырывать друг у друга, пока не изорвут в клочья: обрывки Онегин соберёт и поместит под стекло в рамку. На память. Письмо, напоминают в спектакле, было писано по-французски (русская душою, «она по-русски плохо знала»). Онегин берётся было перевести с французского прозой, но выходит что-то совсем не романтическое, режущее слух, современное, потому возвращаются к «переводу» Пушкина.

Онегин-старший — словно бы и есть для Онегина-младшего тот «дядя самых честных правил», с которого молодость берёт пример, и себе, и «учителям» назло. В сцене «урока» Онегина Татьяне, сцене на скамейке, монолог читают оба актёра: здесь «раздвоение» достигает кульминации. Онегин-Маковецкий оказывается в той роковой поворотной точке, которая могла изменить его жизнь, он пробегает по тексту, ища «как ошибся» и за что наказан, но, дочитывая, находит, что всё верно. Онегин поучает, но на всякого мудреца… И только глядя со стороны на Онегина-мл. у той же скамейки словно понимает, что слова, может быть, были верны, но неуместны. Онегин, не потрудившись снять перчатки (словно хладнокровный убийца, он оставляет отпечатки только в сердце жертвы), излагает истины вприкуску с виноградом, между слов сплёвывая косточки на землю. На скамейке, точно распятая, останется рыдать Татьяна. Затверженный урок она, примерив чёрный плащ и трость, преподаст Онегину. Сергей Маковецкий, в роли Войницкого в «Дяде Ване» Р. Туминаса, произносящий «Ведь это было так возможно», вдруг в Онегине услышит обращённое к нему: «А счастье было так возможно». Было!

Если Ольга подобна глупой луне, то Татьяна Евгении Крегжде — подобна луне из песни А. Вертинского: «Как пленная царевна, / Грустна, задумчива, бледна / И безнадёжно влюблена. / …Но холодна безмерно». Слёзы не успевают высохнуть на лице актрисы: будь то слёзы мнимого счастья или не минувшей печали. Нет-нет и задумаешься: «Ужель та самая?».

Спектакль обнаруживает схожесть Онегина и Татьяны. Если Онегин — лишний человек (учили), то она — отдельная. Оба скучают и, в сущности, скучны. Онегин с Ленским аналогично «сошлись… Не столь различны меж собой / Сперва взаимной разнотой / Они друг другу были скучны», а потом прогремело: «Сходитесь!». У Онегина оказалась «от делать нечего» дружба, у Татьяны — любовь. По Туминасу — Татьяна явно возжелала отринуть книжные романы и сочинить, и исполнить нечто романтическое самостоятельно. Татьяна пишет Евгению, герою своего романа, в котором, как в гоголевской «Женитьбе», черты «обманов Грандисона и Руссо», а запоздалый ответ получает от героя из давно прочитанной и отложенной книги. «Душа ждала... кого-нибудь», — «роман» рифмуется с «обман», обман собственного сочинения.

Сцена именин Татьяны решена как домашний концерт. Все одаривают виновницу торжества своими талантами: поют старинные романсы от цыганских до «альбомных» (на стихи из альбомов). Из строк складывается нехитрая перспектива Татьяны и Онегина: от «И страсть открыть желала, / Но не могла открыть….» и «О, не целуй меня!» до «Старый муж, грозный муж» и «Чего искать в стране далёкой, / Когда в своей он всё нашёл?..» Сидящая в центре, она «толпою нимф окружена», как осуждённая, отстранённо выслушивает любовные трели, и… ждёт главного гостя, являющегося с опозданием и парой бутылок вина. У ног Татьяны подаренная ей картина Клода Лоррена «Полдень». Кажется неслучайным это обращённое в зал полотно, ведь на этой же сцене в спектакле «Бесы» Ю. П. Любимова также возникает картина Лоррена «Асис и Галатея», — земной рай Николая Ставрогина. Пейзаж с отдыхающим святым семейством Татьяне дарят на счастье, но картина, иллюстрирующая бегство в Египет, словно бы пророчит ей скорый отъезд.

«Давно... нет, это был не сон!» — писала она, грезя. На своих именинах она исполнит романс со строчками: «Кончилось счастье. Все было сном…». Сон Татьяны в спектакле сыгран блистательной Юлией Борисовой, вступающий в диалог с голосом Иннокентия Смоктуновского, околдовывающего зал. Переживающая и вспоминающая Татьяны обе глядят в одно маленькое зеркальце и Татьяна-Борисова, словно бы ловит в нём потерянное своё отражение. Зеркало — не только символ спектакля, в котором всё отражается и смотрится «со стороны», но и основа декорации — огромное зеркало вместо задника сцены. Оно расширяет пространство, играет им, то возвышая, то отдаляя предметы и людей. С зеркалом, книгой и ключом гадает Татьяна, но слишком мало зеркальце, чтобы увидеть предстоящую даль.

В страшном сне Татьяне является медведь и тот, кто «мил и страшен ей» — Евгений. В финале все повторяется: «мрак, мосток, медведь, метель», но страха нет: Татьяна вальсирует с чучелом медведя, кружась и исчезая за кулисы, в «медвежий угол». Подарок Ленского на именины — плюшевый мишка — «вырос» вместе с ней. Как в своё время Ларина-старшая (Елена Мельникова): «Привыкла и довольна стала», так и Ларина-младшая привыкла, свыклась с несбывшимся. «Привычка усладила горе». Вальсирующая, она все-таки счастлива. «Привычка свыше нам дана: / Замена счастию она»: её любовь пусть и напоследок оказалась взаимной. И вновь будто бы «снится чудный сон Татьяне». «Пушкиньянец» Давид Самойлов продолжил бы «Сон есть только сон», но прервут его лишь аплодисменты.

«Как это мудрено! / Ей-богу, сцена из романа…», — говорит в спектакле словно бы о спектакле Галина Коновалова. «Сперва Онегина язык / Меня смущал; но я привык…», — без сомнения решит даже не искушённый зритель. «Взор унылый не найдёт знакомых лиц на сцене скучной», — не про Вахтанговский спектакль. Особенность его повествования в том, что большие фрагменты играют порой без слов — они озвучены зрительской памятью. Ну, а если что-то позабылось, то «расшифровка» не заставляет себя ждать. Вот и в сцене с четой Лариных почтенный родитель (Алексей Кузнецов) сомневается в отцовстве: сценку-этюд играют и лишь потом озвучивают: «Она в семье своей родной / Казалась девочкой чужой». Сцена и зал действуют как сообщающиеся сосуды, и эта игра в подаче текста позволяет зрителю по-новому воспринять те или иные «проходные» пушкинские строки.

«Меж тем Онегина явленье <…> произвело / На всех большое впечатленье»… В «Евгении Онегине» Римаса Туминаса есть и страницы «энциклопедии русской жизни», но главным в спектакле стала вторая часть цитаты В. Белинского о романе — «в высшей степени народном произведении». Эту русскую народность парадоксально точно передал литовский режиссёр. Россия, то бескрайняя (со всеми крайностями), то уютная, домашняя как на картинках жанровой живописи. В трёх с половиной часах сценического времени уместилась канва романа, без подробностей, но с подробной расшифровкой принятых к постановке сцен и глав. «Наше всё» на афише, на слуху, на памяти, на сцене же оказалось всё НАШЕ. В начале спектакля эта истина под вопросом, в финале — под аплодисментами.



Эмилия ДЕМЕНЦОВА
Аспирант факультета искусств МГУ имени М. В. Ломоносова


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru