Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№10, Октябрь 2017

ОТКРЫТАЯ ТРИБУНА

Сергей ЧУПИН
Замкнутый круг русского коммунизма

 

С советским периодом нашей истории мы расстались. Перевернули последнюю страницу книги под названием «Русский коммунизм», положили в нижний ящик стола, закрыли его и подумали про себя: пройдёт время, как-то всё устроится само собой в нашей жизни, и тогда мы обязательно достанем эту книгу и перелистаем вновь, чтобы понять и себя, и свою страну, и время.

А до тех пор и названия улиц из советского прошлого, и статуи его вождей на площадях городов, и даже пятиконечные рубиновые звёзды на башнях Кремля потеряли для нас своё прежнее сакральное значение, быстро и незаметно превратившись в ничего не значащие знаки, в пустоты в нашем сознании и жизненном пространстве.

Мы давно привыкли не замечать их, но иногда наш взгляд, словно с разбега, нет-нет да и споткнётся о какой-нибудь символ прошлого, которого мы так и не поняли до конца, не оценили, не разобрали по архивам, а так и оставили в нижнем ящике стола до лучших времён.

Когда-нибудь это время придёт, и тогда мы зададим вопросы, ответы на которые нам нужны для того, чтобы идти дальше в будущее.

Почему коммунизм, в который бесчисленное множество людей поверили как в воплощение высшей правды, принёс с собой так много зла, насилия и обмана?

Почему грандиозная идея изменения мира и самой природы человека, ничего общего не имеющая с мещанским благополучием, превратилась в жалкую пародию на саму себя?

Почему идея свободы личности и её освобождения от морального и материального гнёта, на плечах которой большевики ворвались во власть, превратилась в идею тоталитарного государства, в котором не может быть места свободной личности?

Почему сама человеческая жизнь из абсолютной и высшей ценности превратилась в ценность относительную, и её значение стало измеряться исключительно пользой в построении коммунистического Левиафана и преданностью вождям? Разве так видели социалистическое будущее его вдохновители: Прудон, Маркс, Чернышевский?

Почему вместо появления нового, освобождённого от прежних пороков человека, о котором они мечтали, появился совсем другой тип людей, сумевших приспособиться, не меняя своей природы, к подчас нечеловеческим жизненным условиям, мимикрировать в агрессивной среде и вполне привыкнуть к новым условиям существования?

Сколько вопросов нам нужно ещё задать, чтобы ответы на них помогли нарисовать полную картину прошедшей эпохи? И готовы ли мы дать ответы?

Вряд ли. Прошлое необычайно цепко держит нас, не давая возможности отойти на достаточное расстояние, чтобы оценить картину в целом. На самом деле мы всё ещё находимся в той эпохе или, точнее, в плену её официальных хроник и разнообразных мифов, наших личных представлений и семейных воспоминаний. Наши корни ещё глубоко проникают в её пласты, пропитанные горечью и надеждой уходящих поколений.

А ещё, как всегда, ответы никогда не бывают исчерпывающими, они порождают всё новые вопросы. И тогда мы вновь возвращаемся к началу, к тому времени, когда всё только начиналось.

ЭТАП РОМАНТИЧЕСКИЙ

Этап формирования любого нового социального движения всегда носит романтический характер. Среди его участников преобладают героические характеры и настроения, далёкие от реальности и унылых прагматиков. Это самый светлый и чистый этап движения. Идеалисты являются бунтовщиками только на бумаге, их руки ещё не обагрены ни своей, ни чужой кровью, а совесть мирно спит в своём уголочке сознания.

Коммунизм начинался точно так же.

Маркс вслед за французскими социалистами был убеждён, что мир устроен несправедливо, и общественное устройство требуется изменить в соответствии с принципами, выдвинутыми во времена французской революции: свобода, равенство и братство. Однако прежде чем изменить мир, его требуется сначала объяснить. При этом объяснить не кучке соратников, а миллионам. Массы должны понять, что все материальные богатства создаются их трудом, за который капиталист отдаёт лишь часть прибыли, достаточную для удовлетворения минимальных потребностей рабочего, а остальную в виде прибавочной стоимости кладёт себе в карман.

Маркс твёрдо верил: как только рабочие поймут, что создаваемые ценности по праву должны принадлежать им самим, и ощутят, какую могучую силу они способны представлять, если объединятся, тогда ничто не сможет остановить вал социалистической революции, который сметёт эксплуататоров и даст возможность установления справедливого общества. В таком обществе наконец восторжествуют идеалы якобинцев, раздавленные контрреволюционным жирондистским мятежом, и наступит время свободного и гармоничного развития человека в справедливом мире, навсегда лишённом насилия, эксплуатации и обмана.

Маркс с энтузиазмом взялся за главный труд своей жизни — «Капитал», в котором точно изобразил картину современного ему капиталистического общества, механизмы эксплуатации, пути извлечения прибавочной стоимости и накопления капитала.

Это было прекрасное молодое время, когда учёные совершали блестящие открытия в самых разных отраслях науки. В уверенных и деловых руках мир, словно тёплый воск, принимал те формы, которые ему придавали. Пришло время материалистов и практиков, которые не сомневались, что можно докопаться до последней истины. И в самом деле, их успехи были грандиозны, и, казалось, что могло остановить их на пути постижения и изменения мира? И что мешало вслед за переформатированием материального мира, который принёс с собой технический прогресс, перейти к решительному переформатированию несовершенного и несправедливого общества, а далее перейти к природе и самого homo sapiens? «Учёные раньше лишь различным образом объясняли мир, но дело состоит в том, чтобы изменить его» (К. Маркс, тезисы «О Фейербахе»).

Однако проходил год за годом, «Капитал» становился всё толще, а Маркс по-прежнему лишь «объяснял» мир, так же как Дарвин объяснял мир животных и растений, а Фарадей — электричество.

***

Как же изменить несправедливо устроенное человеческое общество? И каким будет мир, основанный на новых принципах равенства и свободы? Перед этими вопросами ясная и предельно отточенная мысль Маркса как будто отступала и вновь, словно по замкнутому кругу, возвращалась к уже хорошо разработанной теме — характеристике капиталистической экономики. С полноценной характеристикой коммунистического общества дело никак не шло. Может быть, поэтому он с такой лёгкостью уступил это исследование Энгельсу?

Кровь и баррикады Парижской коммуны лишь отпугнули Маркса. Он так и не решился приехать в восставший город, несмотря на призывы рабочих и то, что именно он всю свою жизнь разжигал пламя классовой ненависти.

Что отпугнуло вождя Первого Интернационала? Может быть, зловещий призрак диктатуры пролетариата, нетерпимость партийной верхушки, её неразборчивость в выборе средств достижения цели и беспощадное отношение к массам? А может быть, то, что из дотошного описания мира капитала и эксплуатации на самом деле вовсе не следовала его отмена? Как из объяснения греховности человеческой природы вовсе не следует вывод о необходимости её немедленного перерождения под страхом истребления?

В итоге ни Маркс, ни Энгельс так и не оставили нам внятного описания коммунистического общества. По-видимому, этот факт остудил многие горячие головы и заставил решительных борцов за правое дело отложить на неопределённое будущее практическое воплощение социалистических идеалов. С горних вершин пришлось спуститься на унылые равнины и заняться тем же, чем занимались ненавистные Марксу тред-юнионы: образованием, материальным положением и социальными гарантиями рабочих масс.

Это был путь Плеханова, Струве, Маркова и других русских социалистов. Это и путь современного европейского социализма.

А вот В. Ленин с соратниками решили перейти от кабинетных исследований и бюрократической грызни Первого и Второго Интернационалов к практическим действиям. Настало время воплотить в жизнь идеи Маркса, которые он сам не решился воплотить, настало время перейти от объяснения несправедливости мирового устройства к его решительному и беспощадному разрушению.

И вновь, как уже не раз в истории, мы слышим библейские мотивы о том, что должен рухнуть град, наполненный злом и пороками, и воссиять новый град на его обломках. Отблески огня и нового мира отражались в глазах тех, кто со святой верой в правоту своего дела отдавал, не раздумывая, в жертву и свою жизнь, и жизни тех, кто, к своему несчастью, оказался на пути революционной стихии.

Г. Плеханов, считавший Ленина учеником, предупреждал: «Ленин способен перебить половину россиян, чтобы загнать вторую в счастливое социалистическое будущее. Для достижения поставленной цели он пойдёт на всё что угодно, даже на союз с чёртом, если это будет необходимым». Эти жертвы будут не только чудовищны, но и напрасны, так как Плеханов был уверен в выводе Маркса: «Ни одна общественная формация не погибнет раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она даёт достаточно простора».

Перескочить этап развитого капитализма, чтобы начать строить в России коммунизм, — это авантюра, которая неизбежно провалится. Объективные законы истории невозможно игнорировать. Не помогут ни штыки, ни развязанный большевиками террор, ни массовый обман.

Ленин возражал: дело не в количестве рабочего класса и развитой экономике, а в монолитном единстве большевистской партии, становом хребте диктатуры пролетариата.

Политическое завещание Г. Плеханова было прочитано и надёжно упрятано от чужих глаз. На этом романтический этап можно было считать оконченным.

Н. Бердяев как-то удивительно точно уловил в учении Ленина, казалось бы, противоестественный симбиоз материализма и идеализма: «Титаническая экзальтация революционной воли предполагает существование реального мира, над которым совершается акт, акт его изменения. На материю переносятся свойства духа — свобода, активность, разум, то есть происходит спиритуализация материи». Этот дух всемогущ, для него «необязательны даже законы природы, потому что абсолютную истину утверждает не познание, не мышление, а напряжённая революционная воля». Поистине чудовищная смесь из Шопенгауэра, Ницше и перевёрнутого вверх ногами Маркса, но эта смесь обладала невероятной взрывной силой.

ЭТАП ПРАКТИЧЕСКОГО СТРОИТЕЛЬСТВА

Этот этап можно назвать с полным правом иначе: этап практического выживания. Логика первого этапа становления русского коммунизма была беспощадно проста: мир порочен и несправедлив, и, следовательно, его надо разрушить до основания (очевидная реминисценция из Ветхого Завета).

Логика второго этапа заключалась в следующем: если с чистого листа построить новый мир на разумных и справедливых началах, то мы получим и другой мир, и другого человека. В обществе, где будет отсутствовать право частного владения на средства производства и возможность извлечения прибыли за счёт привлечения наёмного труда, станет невозможно воссоздание порочной эксплуататорской модели. Ведь итогом прежних революций всегда являлась лишь смена хозяев, ярмо же по-прежнему оставалось на шее народа.

К тому же зачем заглядывать так далеко? Главное — разжечь пожар, а дальше он перекинется на соседние страны, и всё устроится по Марксу: рабочий класс на Западе построит коммунистическое общество и подтянет за собой отсталую Россию.

На этом этапе наставником Ленина стал не Маркс и не Плеханов, а, скорее, народник П. Ткачёв, основной идеей которого был захват власти революционным меньшинством путём террора и дезорганизации работы правительства. «Он один из немногих русских революционеров прошлого, который думал о власти, о её завоевании и её организации. Народ, по мнению Ткачёва, всегда готов для революции, потому что он лишь материал» (Н. Бердяев).

Эти мысли удивительно схожи с мыслями и действиями Ленина в период подготовки и совершения октябрьского переворота: его мысли были заняты захватом власти и её удержанием. На предостережения Плеханова, Аксельрода, Засулич о недопустимости извращения марксизма, авантюрном характере его действий, Ленин, нетерпимо воспринимавший любую критику, отвечал в свойственной ему грубой и оскорбительной манере. Эта манера отвечать на возражения и делать из оппонента врага стала впоследствии визитной карточкой каждого истинного большевика, который проникся ленинским духом.

***

А пока на дороге, ведущей к новому миру, большевикам нужно было, как Ивану-царевичу в русской сказке, сразиться с огнедышащим драконом и срубить все три его головы.

Этими головами были частная собственность на средства производства, религия и патриотизм.

Необходимость уничтожения частной собственности на средства производства, которая приводит к неравномерному и несправедливому распределению национальных богатств, всегда являлась стержнем социалистического учения, его моралью и символом веры. При этом большевики хорошо понимали, что отменить частную собственность на средства производства и утопить эксплуататорский класс в его же крови ещё не означает построить новое общество из новых людей. Это означало лишь создать предпосылки для такого строительства.

Предстояла тяжёлая работа по переформатированию человеческой души. Однако на этом пути коммунисты столкнулись с серьезным соперником — религией, вечным стражем человеческих душ. С ней-то и решено было покончить раз и навсегда.

Понимая, что природа человека порочна и несовершенна, церковь, тем не менее, говорила, что очиститься от греха и преодолеть в себе тьму можно, только пройдя путь внутреннего самоочищения. Человеку приходится всю жизнь бороться с искушениями, на которые его толкает неудовлетворённое самолюбие и гордыня. Внутреннее несовершенство и непрерывное преодоление самого себя есть непреложный закон бытия.

Коммунисты же полагали, что нужно преодолеть в первую очередь порочную окружающую социальную среду, вырвать с корнем, чтобы она не воспроизводила себя вновь. Иная социальная среда сама по себе воспитает новое поколение.

«Теория среды» стала отражением чрезвычайно популярных во второй половине XIX века идей социального дарвинизма. Они, с одной стороны, переносили законы животного мира на социальную среду, оправдывая «борьбу всех против всех» и жестокую конкуренцию (Г. Спенсер), с другой — предлагали изменить природу человека, изменив среду обитания. Ведь получают же хороший урожай картофеля, изменив состав почвы. Эта идея в короткий срок стала одним из догматов социалистического вероучения.

Наконец, третьим врагом, которому надо было объявить войну, являлся патриотизм. Освобождённым от эксплуататоров народам будет нечего делить между собой, и они уничтожат национальные границы и освободят путь для мировой революции. Патриотизм серьёзно ослаблял единство пролетариата. Естественное национальное чувство в годы Первой мировой войны развалило II Интернационал изнутри и столкнуло в жестокой схватке народы между собой вместо схватки со своими истинными врагами — эксплуататорами.

Именно поэтому к любому проявлению национального чувства большевики относились крайне враждебно. Для ленинского окружения слово «патриот» использовалось только в оскорбительном контексте и считалось «похабным» словом. Ленин убеждал: «Судьбы страны его (рабочего) интересуют лишь постольку, поскольку это касается его классовой борьбы, а не в силу какого-то буржуазного, совершенно неприличного в устах социал-демократа «патриотизма».

Шумная поддержка большевиками национальных движений в имперской России и за её пределами нужна была исключительно для ослабления существующего государственного строя. В дальнейшем же любые национальные движения в СССР жестоко подавлялись.

Наконец, избавившись от своих противников, большевики принялись за дело: из сырого материала, который был у них под руками, надо было создать нового человека. При этом производство «нового человека» должно было начаться в массовом масштабе так же точно, как производство чугуна, машин или цемента.

Если церковь была озабочена спасением отдельно взятого человека, то большевики мыслили в массовом масштабе: отдельно взятая личность превратилась в статистическую единицу. Её ценность из абсолютной (человек есть подобие божье, его дух бессмертен) стала относительной — относительно ценности для строительства великой химеры.

Логика революции, тем более революции идеологической, которая объявляет своё мировоззрение единственно верным (учение Маркса всесильно, потому что оно верно) неизбежно ведёт к подавлению всякого свободного выбора и всякого инакомыслия. Вечный русский протест против системы, который обвалил власть, вскоре и сам оказался одной из жертв. Большевики прекрасно понимали, насколько может быть опасен такой протест, если он повернётся против них. Они сами вышли из этой школы, знали её силу, её нетерпимость и постоянную готовность к жертвенности. Они знали, что нет ничего сильнее и опаснее внутренне свободного и независимого в суждениях человека. Именно поэтому большевики физически уничтожали носителей свободного духа, тех, кто со святой верой в лучшее будущее когда-то раздувал из искры пламя.

Большевики быстро перешли предел, непреодолимый для остальных поборников социальной справедливости, в том числе для отцов-основателей: отказались от свободы мысли и стали преследовать за взгляды, отступающие от партийной идеологии.

Конфуций, описывая встречу с Лао-Цзы, человеком, который всю жизнь отстаивал свою внутреннюю свободу, сравнил его с драконом — китайским символом могущества и непобедимости. Большевикам, однако, оказались не нужны ни мудрецы, ни философы, ведь истина уже была ими открыта, а всех драконов ждал тяжёлый меч советского правосудия.

Отказ от принципа свободы мысли и выбора мировоззрения стал — во имя высшей цели — одним из базовых положений строительства коммунизма. Борьба за человеческую душу на космологическом уровне закончилась, начался этап её переформатирования уже на будничном уровне, ежедневно и ежечасно.

Как только отдельная личность превратилась в относительную ценность, так тут же всё, что составляет её внутреннее содержание, потеряло какое-либо значение. Именно это оттолкнуло от русского коммунизма так много людей, поначалу сочувствующих ему.

И хотя вопрос о внутренней свободе актуален лишь для малой части населения (когда-то К. Хайек с горечью признавал, что свобода в XX веке оказалась мало востребованной), тем не менее его отмена привела к быстрому перерождению революции в диктатуру и пугало для всего остального мира.

Коммунисты всегда считали, что для достижения своей цели — создания нового общества и нового переформатированного человека, достаточно изменить общественные отношения. Но так ли это? Безусловно, человек — существо социальное и сформированное обществом, в котором он родился и вырос, но в той же мере человек проходит и свой собственный путь опыта, ошибок и достижений, которые создают его неповторимое лицо в толпе из тысяч и миллионов лиц. Если человек не пройдёт этот путь, он никогда не состоится как личность. Этот путь и есть его частная жизнь, которая не может стать предметом массовой штамповки.

***

С каким бы пренебрежением ни относились большевики к частной жизни человека, но именно внутренний протест личности против советской штамповки и подточил казавшийся несокрушимым монолит партийной власти. И не случайно в борьбе с коммунизмом церковь одержала верх именно потому, что целью её борьбы был сам человек, а для коммунистов отдельно взятый человек был лишь средством для достижения цели.

Большевики много взяли у церкви: и догматизм вероучения, и непререкаемость авторитетов, и жестокую борьбу с ересью, вот только не взяли самое важное — то, ради чего и существует церковь: радение за каждую человеческую душу. И падшую, и святую. Ту самую отдельно взятую человеческую душу, которую коммунисты всегда рассматривали как статистическую погрешность на фоне безликой массы.

«Исключительная направленность сознания на общество и на необходимость его радикального изменения приведёт к забвению самой человеческой личности, полноты её жизни, её права на духовное содержание жизни. Проблема общества окончательно подменяет проблему человека. Это есть роковая диалектика в развитии революционно-социалистической мысли» (Н. Бердяев).

Как просто оказалось ради освобождения личности перешагнуть через саму личность! Об этом так много и так непостижимо точно, за десятки лет до октябрьской катастрофы, сказано у Достоевского. Один меньше десяти, а десять меньше ста и т. д. И нечего думать о безусловной ценности человеческой личности и о бессмертии её души, перед которой зачастую останавливались и непримиримые к отступникам веры трибуналы святой инквизиции.

«За одну мерзкую старуху-процентщицу счастье миллионов — да ведь это арифметика!». Как часто в советских школах заученно повторяли в школьных сочинениях эту фразу, объясняя её индивидуалистическим бунтом Родиона Раскольникова. Но разве только в нём дело?

Вслед за Раскольниковым перешагнули незримую черту и большевики, которые обесценили саму человеческую личность. Ведь по сравнению с абстрактными идеалами она почти ничего не стоила, за исключением, может, того, чтобы перестроить её на новый лад, переформатировав саму матрицу сознания.

Не об этом ли в знаменитой 13-й главе Апокалипсиса? «И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним? И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца. И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе. И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем».

Воплощение мифа в реальность породило чудовищные жертвы, которые ежечасно требовал себе ненасытный и яростный Минотавр. Чего только стоили ленинские телеграммы на места, в которых он требовал всё больше и больше репрессий, арестов заложников и казней без излишней судебной волокиты...

ЭТАП ПЕРЕОЦЕНКИ ЦЕННОСТЕЙ

В результате кровавой гражданской войны и последующих массовых расправ выживали лишь те, кто сумел приспособиться и мимикрировать в крайне агрессивной внешней среде, кто научился вовремя прятать голову между колен.

Но разве такой человеческий материал нужен был большевикам, чтобы добиться его успешного переформатирования? Он принимал любые угодные властям внешние формы, но внутренне не менялся. Изменения коснулись в основном лишь внешней стороны жизни, а человеческая природа оказалась удивительно стойкой к воздействиям, научившись приспосабливаться и выживать, пробиваясь, словно трава, сквозь каменные плиты.

Воланд говорил о московской публике 1930-х годов: «Люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги. Ну, легкомысленны… ну, что ж… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних…».

На этом этапе революция и закончилась, подойдя к естественному финалу: беспощадной диктатуре, которая зальёт её пламя собственной кровью. Так было в Англии, Франции, России и Китае.

Революция, которая вспыхивает во имя свободы и справедливости, против произвола и насилия по отношению к человеческой личности, становится палачом своих героев и идеалов. Вот только жертвы, как когда-то и предупреждал Г. Плеханов, оказались напрасными.

Когда дым от пожара, который большевики разожгли в России, рассеялся, то оказалось, что пожар был решительно остановлен на границах бывшей империи теми, кто должен был его разнести по всему свету. Спустя недолгое время после Октября «сознательные» немецкие рабочие и крестьяне, надев форму вермахта и СС, с энтузиазмом отправились грабить и убивать своих классовых собратьев в России. Большевикам не осталось ничего, кроме как делать то, что делали ненавистные царские офицеры и генералы, призывая народ в минуту опасности к патриотическому чувству.

Кутузов, Нахимов и Ушаков снова стали национальными героями, а сами большевики — патриотами. Отныне в ходу стало привычным словосочетание «советский патриотизм». Что могло вызвать больший гнев у тех, кто пришёл вместе с Лениным к власти в октябре семнадцатого?

Следующим шагом большевиков стало вынужденное признание церкви и воссоздание патриархата в годы военных испытаний, и как следствие — неизбежное ослабление прежде непримиримой борьбы с религией.

Ныне коммунисты уже давно и не скрывают своих религиозных убеждений, исправно ходят в церковь и соблюдают религиозные обряды. Вряд ли они придают какое-то значение той яростной борьбе, которую Ленин вёл с теми, кто пытался соединить коммунистические и христианские идеалы, — с К. Каутским, А. Луначарским и другими.

Так был сдан следующий форпост коммунистического вероучения.

Оставался третий — самый важный и ключевой принцип марксизма-ленинизма: непримиримая борьба и полное уничтожение частной собственности на средства производства. Этот третий форпост был сдан фактически без боя, «по-тихому». Те, кто раньше управлял средствами производства от лица партии, теперь благополучно управляют ими от своего имени как законные владельцы. Так ничем закончился долгий и тернистый путь русского коммунизма. Всё вернулось на круги своя.

На какой-то момент естественное развитие человеческого общества было остановлено, но логика истории и законы человеческой природы неумолимы, и мало-помалу большевикам пришлось уступить те принципы, ради которых всё и начиналось.

***

Алгоритм человеческой природы, по-видимому, неизменен. Его не в состоянии изменить ни новые принципы воспитания, ни иной государственный строй. Насильственное «перевоспитание» и отказ от свободы личности приводят не к появлению нового, освобождённого от прежних «недостатков» человека, а к человеку, приспособившемуся, мимикрирующему к новым условиям выживания и не изменившему своей сущности.

Великая авантюра XX века, в которую было вложено столько неукротимой воли, надежд, пота и крови, выгорела без остатка, словно лесной пожар, столкнувшись с естественными препятствиями и оставив на своём пути обгоревшие стволы деревьев и груды пепла.

Когда-то А. Солженицын сравнил октябрьский переворот с красным колесом, которое со страшной тяжестью навалилось на Россию, оставив после себя миллионы загубленных душ и искореженную страну. Но ведь полный поворот колеса, как известно, приводит его к той же точке, с которой и началось движение, потому что круг — это навеки заточённая в темницу прямая. Идея русского коммунизма оказалась тем самым замкнутым кругом. Она исчерпала себя, не имея возможности продолжать движение. Красное колесо бессильно скатилось на обочину истории.

Екатеринбург

ЧУПИН Сергей Павлович,
юрист компании «Белый дом»


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru