Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№1, Январь 2018

ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

Владимир МАРУШЕВСКИЙ
Белые в Aрхангельске

 

III. Архангельск

Силы союзников, высадившихся в начале августа 1918 года в Архангельске, были трагически малочисленны. Всех союзных войск было всего около 30 рот, усиленных небольшими добровольческими, почти целиком офицерскими отрядами.

Отдельные группы этих войск, постепенно продвигаясь от Архангельска по всем направлениям, заняли, вернее, закупорили, все подходы к Архангельску по долинам рек, являющихся сосредоточием возможных на севере путей сообщения. Этим свойством и объясняется тот секрет, что небольшие части могли удержать область в своих руках в течение полутора лет. Кроме долин рек были заняты Мурманская и Архангельская железнодорожные линии.

Мобилизация первых 3 месяцев собрала около 4 тысяч штыков в архангелогородских казармах. Командование войсками по чисто политическим причинам не могло управиться со своей трудной задачей.

Именно здесь я хочу подчеркнуть, что в революции и гражданской войне инициаторы и борцы, кладущие первые камни в основание дела, чаще всего попадают в невыгодное положение. Чаплин устроил переворот, арестовав временное правительство области, не управился с обстановкой, когда на месте правительства образовалось пустое место, и оказался в положении амнистированного полуизгнанника.

Николай Андреевич Дуров, вызванный правительством, попал в водоворот и правых, и левых течений и был именно тем козлом отпущения, на спине которого правительство убедилось в несовершенстве военных приёмов Гучкова, Керенского и компании.

Следующему начальнику, каковым был я, было уже легче потому, что дело нуждалось в радикальной починке, и левые демократические круги не спорили даже, какими мерами можно было поправить положение, а потому и руки у меня оказались свободными.

Таково было положение военное.

Что касается гражданского управления краем, то вся администрация была ещё в зародыше. Наскоро набранная милиция, то есть по-прежнему полиция, была неопытна и смешно малочисленна.

Земство, не существовавшее в крае в период довоенный, было составлено из совершенно неопытных лиц, набранных, видимо, по политическому облику, а не по административным способностям.

Власти на местах, то есть в уездах, почти не было, и должности уездных комиссаров замещались едва грамотными лицами.

Кое-как набрали старый персонал в учреждениях почт и телеграфов и в управлениях Архангельско-Вологодской и Мурманской дорог.

Импровизация всюду была полная. Более зажиточная часть населения относилась к власти с недоверием и пренебрежением, рабочие были настроены скорее оппозиционно, а крестьянство по необъятной шири края — безразлично.

Первым моим визитом было посещение французского посланника г-на Нуланса, затем я побывал у английского командующего генерала Айронсайда, и после них у Н. В. Чайковского.

Французский посланник г-н Нуланс принял меня с обворожительной любезностью, как своего старого знакомого.

Г-н Нуланс был назначен в Россию непосредственно после Палеолога и прибыл в Петроград в тот момент, когда на улицах шла стрельба. Императорской России г-н Нуланс не знал и не был близко знаком с крупными государственными деятелями эпохи величия России. Мне казалось всегда, что г-н Нуланс, может быть, слишком мало обращал внимания на историческое прошлое этой новой для него страны и не считался с представителями того класса, который все же правил Россией в течение многих столетий.

Я должен сказать здесь, что точка зрения иностранца, обращающегося в новой России к новым силам, для меня объяснима. Я отдаю себе отчёт, что эти новые силы более подходят для активной работы, для «действа». Но я твёрдо стою на том, что для изучения вопроса и принятия решений нужны люди с большим стажем государственной работы. Таких людей я, к сожалению, не видел около г-на Нуланса ни в Петрограде, ни в Архангельске, ни впоследствии в Париже.

В Архангельске г-н Нуланс пользовался огромной популярностью. Его все знали лично и повсюду приветствовали бурными искренними овациями.

Я не могу не припомнить, как ревниво относились к этой популярности г-на Нуланса англичане, но именно в их присутствии овации посланнику устраивались особенно широко и сердечно.

Принятый бесконечно внимательно и ласково г-ном Нулансом, я, собственно, в первый раз мог серьёзно побеседовать о положении в области с человеком, которому я верил и советы которого бесконечно ценил.

Беседа эта не внесла в мои убеждения веры в конечный успех дела, на которое я шёл, но до некоторой степени успокоила меня в смысле твёрдости иностранной помощи и её полного бескорыстия в отношении русских интересов.

На страже этих интересов г-н Нуланс стоял незыблемо твёрдо. Именно его присутствие в области оградило эту русскую окраину от хищнических английских и американских концессий. Правительство области, может быть, в тяжкие периоды своих финансовых кризисов было бы менее твёрдо, если бы оно не было связано по рукам и ногам договорами, инициатором которых был г-н Нуланс.

Ни одна союзная страна не могла приступить к эксплуатации области без согласия на то представителей и других стран. Не будь этих условий — все лесные богатства края и обе железнодорожные линии были бы в нерусских руках на много лет вперёд.

Перейдя площадь с удивительно уродливым памятником Ломоносову, я направился в «присутственные места», чтобы представиться главе правительства Н. В. Чайковскому.

Первое впечатление от встречи с Николаем Васильевичем было очень хорошее. Весь облик его, манера говорить, манера держать себя обличали истинно русского человека строгого русского закала, сказал бы я. По словам самого Николая Васильевича, он много раз шёл во главе кружков и обществ передовых политических течений, проповедовал новую религию, будучи плотником в Канзасе, знал всю русскую политическую эмиграцию по всей Европе и особенно близко в Англии.

Как истинный патриот он вернулся в Россию во время Великой войны и как знаток в вопросах кооперации много работал на организацию снабжения армии.

Николай Васильевич встретил меня заявлением, что он уже пригласил в область генерала Миллера. Откровенно говоря, я не совсем понял тогда, что, собственно, желал от меня в таком случае председатель правительства, и, конечно, с не меньшей прямотой, чем та, с которою сделал своё заявление Николай Васильевич, поставил свои вопросы. Правительство желало, чтобы я встал во главе военного управления области, реорганизовал его и по приезде генерала Миллера фактически сделался бы его начальником штаба.

Предложение это застало меня несколько врасплох, так как, прежде всего по свойствам своего характера, я совершенно не подхожу к роли начальника штаба. Я полагал, что буду недурным организатором и командующим любыми войсковыми частями и из рук вон плохим исполнителем чужой воли, да ещё в канцелярской работе, к которой у меня никогда не было склонности. Я знал генерала Миллера хорошо, и сотрудничество с ним мне было бы только приятно, но я учитывал тот хаос, в котором я застал область. Срок приезда генерала Миллера был ещё совершенно неясен, а нужно было сразу рубить узлы твёрдой рукой. Стать в положение будущего начальника штаба, ожидающего приезда настоящего хозяина, — это, по моим понятиям, значило бы бесповоротно потерять время и попасть в ложное положение впоследствии.

Я сказал Николаю Васильевичу, что я должен подумать, несколько осмотреться в Архангельске и переговорить с иностранными представителями, вызвавшими меня на Север.

С таким чувством я вошёл в штаб английского командования, чтобы познакомиться с генералом Айронсайдом.

Ему в это время ещё не было и сорока лет. Гладко бритый, шатен с вьющимися волосами, с ясными добрыми голубыми глазами, он производил впечатление совершенно молодого человека.

Он начал свою военную карьеру мальчиком 14 лет, сбежав, если не ошибаюсь, из какого-то пансиона и вступив волонтёром в один из полков, стоявших в Африке. Говорил он буквально на всех языках мира и в период нашего знакомства уже знал много слов по-русски.

Ещё совсем недавно на Западном фронте Айронсайд командовал просто батареей. Его, говорят, исключительная солдатская храбрость быстро сделала из него начальника пехотной дивизии в чине полковника, а затем он был временно сделан, по обычаям английской армии, генералом и назначен на Север.

Откровенно говоря, я не того ожидал от «главнокомандующего союзными силами». В сложной обстановке Северной области я рассчитывал увидеть одного из опытнейших вождей английской армии. Уже самое назначение столь молодого полковника с временным чином генерала придавало британской работе на Севере характер экспедиции в малокультурную страну с весьма нешироким политическим заданием.

К правительству области Айронсайд относился весьма снисходительно, полагая всю суть русской работы в области в создании армии. На моё указание, что армию надо не только создать, но и выдержать более или менее долгий срок в дисциплине и обучении, дабы воспитать её, Айронсайд ответил мне, казалось, с полною искренностью: «Мы останемся здесь ровно столько, сколько это вам будет нужно и необходимо для организации и создания армии».

Моё раздумье было недолгим. Я понимал, что надо решаться немедленно. Мне ясно было уже и тогда, что наличие британских войск в области создаст мне впоследствии много затруднений и что положение моё именно в отношении англичан вряд ли простят мне впоследствии многие из моих соотечественников. Но я ясно понимал, что интересы области зовут меня на борьбу. Во имя того, что я считал своим долгом, я принял решение, и через два дня в местной печати появился указ Временного правительства Северной области, которым «Бывший начальник Генерального штаба при Временном (всероссийском) правительстве назначался временно исполняющим должность генерал-губернатора и командующим войсками Северной области».

IV. Обстановка

Масса строевого и нестроевого офицерства, захваченная переворотом в Архангельске, распадалась на две следующие группы.

1. В распоряжении русского командования.

2. В распоряжении английского командования.

В первой группе состояло то, что вошло в мобилизованный в Архангельске полк, в военное управление и в те добровольческие доблестные отряды, которые работали под Шенкурском и на реке Двине. Кроме того, по городу бродило много людей в защитных костюмах, а иногда и в лохмотьях, и среди них можно было угадывать чутьём также бывших представителей Великой армии.

Во второй группе состояло то, что, отчаявшись в возможности служить в русских национальных войсках, бросилось на призыв и англичан, и французов и широко заполнило ряды Славяно-британского и французского легионов, а также и персонала обучаемых в английских военных школах — пехотной, артиллерийской, пулемётной, бомбомётной и телеграфной. Сюда же относились и офицеры, работавшие в отряде некоего Берса, укрывшегося под английский флаг после многих недоразумений с его отрядом сейчас же после ухода большевиков из Архангельска.

Первая группа была в условиях несравненно худших, нежели вторая. Вопросы продовольствия и обмундирования, с таким трудом разрешаемые для офицеров формируемых русских войск, были обставлены несравненно шире и лучше для тех, кто состоял в непосредственном распоряжении союзников.

Школы, поставленные и организованные англичанами, были сделаны, собственно говоря, по образцу наших учебных команд в частях войск. У английского командования не было даже и признака доверия, что мы можем сделать что-нибудь сами, а потому вся материальная и учебная часть находилась в руках у английских инструкторов и под английским командованием.

Настойчивая моя работа по введению в школе специального русского контроля и русского командного персонала пошла чрезвычайно неуспешно. Быстро напечённые английские лейтенанты не усваивали себе ни тона, ни возможностей совместной работы с русскими штаб-офицерами. Взаимным недоразумениям и столкновениям не было конца.

Славяно-британский легион не представлял собою строевой части в строгом смысле этого слова. К легиону относились все те офицеры, которые поступили на английскую службу с фиктивными английскими чинами.

Все они носили английскую форму, за исключением лишь герба на фуражке, и имели отличительные знаки английских офицеров.

Вместе с тем они не имели никаких прав на продолжение службы в английской армии и связаны были особыми контрактами. К этому же легиону относились и некоторые части, как, например, прекрасный артиллерийский дивизион, сформированный капитаном Рождественским, и отряд Берса, который потом был расформирован.

Кроме этих организаций англичане создали ещё и дисциплинарные части, куда зачислялись наиболее надёжные элементы из взятых в плен чинов Красной армии.

Французский Иностранный легион представлял собою лишь одну роту, отлично подобранную, прекрасно обученную и обмундированную.

Рота эта наполовину состояла из русских офицеров, добровольно зачислившихся в ряды легиона простыми солдатами.

Легион формировался по совершенно определённым законам, установленным для Иностранного легиона во Франции. Дисциплина в нём поддерживалась железная, и часть эта представляла собою пример образцовой, я бы сказал — даже щегольской, организации французского командования.

Переходя к оценке состава массы мобилизованных, я должен сказать, что она главным образом складывалась из солдат, уже прошедших школу разложения в революционный период. Знакомые с комитетами и советами солдаты представляли собою весьма нетвёрдый элемент, настроенный против офицерского состава и против введения в войска старой воинской дисциплины. Лучшими элементами были новобранцы, то есть люди, вовсе не служившие ранее в войсках, с ещё неразложенной нравственностью.

В ноябре и декабре 1918 года среди крестьян началось сильное антибольшевистское движение, результатом которого явилось создание крестьянских партизанских отрядов.

Партизанское движение носило узко местный характер. Крестьяне до последней капли крови дрались, чтобы защитить свои дома и свои деревни, но с трудом шли в войска и лишь против воли покидали свои гнёзда.

Таков был материал, с которым нужно было начинать работу.

V. Военное положение

Фронт, то есть, вернее, направления, по которым возможно было вести военные операции на Архангельск, были заняты следующим образом:

1. Долина реки Онеги была занята небольшой английской пехотной частью, около 2 рот, выдвинутых к с. Чекуево. В самом городе Онега готовилась мобилизация одного русского батальона, но задерживалась из-за беспорядков в самом Архангельске.

2. Железная дорога на Вологду охранялась французским колониальным батальоном трёхротного слабого состава. Там же находилась отличная польская рота, попавшая в Архангельск вместе с французским посольством, которое она охраняла в тяжёлое время в Петрограде.

3. В долине реки Емцы и реки Средь-Мехреньги находилось около 4 рот американцев и столько же англичан. Кроме того, далеко выдвинутое селение Тарасово было занято крупным отрядом партизан в составе около 500 человек из местных крестьян, сорганизовавшихся по собственному почину.

4. Город Шенкурск (долина реки Ваги) был занят отрядом англичан и американцев, всего силою до 9–10 рот. Кроме того, там же находился отряд Берса из русских контингентов силою до 200 человек, там же подготовлялась мобилизация русского батальона, но сделано ещё ничего не было.

5. На Двине, в районе с. Троицкое, стоял сводный отряд из шотландцев, англичан и американцев силою рот в 10. Там же был русский добровольческий офицерский отряд в составе около 200 человек.

6. Долина Пинеги в районе самого города была занята отрядом американцев в составе 2–3 рот, небольшого состава. В Пинеге понемногу начинала подбираться крупная партия партизан из местных жителей.

7. В долине р. Мезени действовал маленький русский отряд в составе всего 50 милиционеров, командированных из Архангельска. Это было уже вне влияния английского командования, которое абсолютно не интересовалось ни районом Мезени, ни районом Печоры, столь важным для связи с Сибирью.

В самом Архангельске находились многочисленные команды инструкторов в школах и отдельные взводы английских войск в разных частях города, которые в общей сложности могли дать максимум один батальон. Роты две-три можно ещё было бы набрать из состава судовых экипажей с сборной эскадры, стоявшей в порту.

Кроме этих сборных частей, в Архангельске имелись другие русские формирования.

Силы союзников во всём огромном районе области измерялись количеством около 40 рот, что при слабом составе рот давало не более 5–6 тысяч человек сборных единиц чрезвычайно пёстрого по качеству состава.

Русские силы фактически ещё были в зачатке, кроме отмобилизованного батальона, не боеспособного и не твёрдого по духу.

Полным хозяином всех этих сил был генерал Айронсайд.

1919 г.

VII. Январь

За мою шестинедельную работу я несколько освоился с тем офицерским составом, с которым приходилось работать, и несколько пригляделся к солдатам.

В офицерской среде я должен отметить, прежде всего, монархические устремления, к которым примыкали лучшие представители строя.

Должен сказать, что я считал это явление совершенно естественным, так как видел в нём проявление чувства долга, чести и верности принятым на себя обязательствам в момент вступления в состав офицерского корпуса. Несомненно, что чувства долга и верности сумели сохранить в себе элементы, ещё не тронутые тлетворным влиянием революции, — и вот отчего я позволяю говорить себе, что к монархическому течению примыкали лучшие представители кадрового офицерства, наиболее подготовленные для строевой работы.

Январская мобилизация дала, как мне помнится, около 4000 штыков, создавших упомянутые три батальона и усиливших Архангелогородский полк.

Имея лишь один слабый дивизион артиллерии, я немедленно приступил к созданию другого. Английское командование к моим проектам отнеслось вяло. Англичане ссылались на недостаток материальной части и инструкторов, на неимение помещений, на наши недостаточные силы для этого формирования.

Я полагаю, что секрет всех наших взаимоотношений целиком покоился на доверии населения к тем или иным иностранным представителям. Англичанам просто не доверяли, не доверяли инстинктивно, и будущее показало, насколько верно было это «верхнее чутьё» у всех русских. Кроме того, английские солдаты, унтер-офицеры и всевозможные тыловые офицеры до такой степени были грубы в отношении нашего крестьянина, что русскому человеку даже и смотреть это претило. За немногими исключениями, которые я с удовольствием выделяю, английская политика в крае была политикой колониальной, то есть той, которую они применяют в отношении цветных народов.

Что касается до французов, не имевших никаких интересов на Севере, то у населения они пользовались доверием, да и подбор, как французского посольства, так и военной миссии, был исключительно благоприятен, так как заключал в себе целую серию лиц, знавших Россию.

***

В конце января нам пришлось пережить первые разочарования. Пал Шенкурск, атакованный красными со всех сторон. Раньше, чем оценить эту потерю, я должен сказать, что положение союзных отрядов на направлениях, ведущих к Архангельску, объяснялось не невозможностью продвинуться глубже, а малочисленностью сил союзников, высадившихся в области.

Отряды продвигались осенью 1918 года, не встречая никакого сопротивления. Остановка сил на той линии, где я застал их, объяснялась соображениями не выдвигать слишком эти микроскопические силы и не отдалять их от базы в Архангельске. Русская мобилизация затянулась, красные понемногу окрепли и начинали наседать.

Падение Шенкурска в значительной мере понизило настроение населения и пошатнуло веру в успех борьбы.

Союзные силы (англо-американцы) не выражали особого желания драться и, когда обнаружили более или менее серьёзный натиск, просто-напросто ушли (также ушли американцы под Пинегой). Маленькое ядро партизан было отрезано и брошено на произвол судьбы. Входивший в состав Славяно-британского легиона отряд Берса обнаружил нестойкость и частью разбежался.

Стратегически падение Шенкурска ничем не ухудшило положение нашей линии. Отряд, занимавший его, отошёл несколько к северу и занял первую же подходящую позицию. Большевики не наседали.

VIII. Февраль

С переходом моим в штаб работа моя в значительной мере облегчилась. Можно было ближе подойти к своим сотрудникам, короче познакомиться с офицерским составом и, наконец, главное, выехать на фронт, для знакомства с военной обстановкой на месте.

Я перечислил уже в предыдущей главе наши скромные силы и настроения в военной среде. В феврале дело уже налаживалось повсюду, за исключением формирований в Холмогорах, так как для холмогорского батальона у меня не было подходящего начальника.

Все зарегистрированное офицерство уже было размещено по частям. В Архангельске оставались лишь те элементы, которые нельзя было использовать по болезни, по неспособности к строю, наконец, за нахождением под следствием или судом.

Лишь с приездом генерала Е. К. Миллера я получил сведения о состоянии офицерского запаса за границей. Запас этот был громаден. Учёт этого запаса осуществлялся главным образом в Париже.

Немедленно была послана телеграмма генералу Щербачёву о необходимости высылки на Север наибольшего числа офицеров. Я указывал точно, что мне некем замещать должности батальонных командиров, что я страшно нуждаюсь в специалистах, то есть в офицерах генерального штаба, интендантах, юристах, я просил особенно усилить меня артиллеристами, в которых нужда была самая настоящая.

На мой призыв не откликнулся почти никто. Лишь в мае прибыло ничтожное число офицеров, «завербованное» моим же бюро в Стокгольме, и в конце июля пришёл эшелон — около 350 офицеров и чиновников, сорганизованных в Лондоне. Может быть, в мае этот эшелон мог оказать влияние на ход событий, в июле это уже было поздно.

По-видимому, масса уже не подчинялась единой воле и с недоверием относилась к каждому патриотическому выступлению. До Сибири было «слишком далеко», Деникин был недостаточно «монархистом», Чайковский-де «убийца Александра II», Юденич, пожалуй, уже чересчур близко — одним словом, причин не ехать было сколько угодно. Я никогда не позволю себе делать упрёк тем доблестным офицерам (слава богу, их подавляющее большинство), которые хоть сколько-нибудь работали в одной из белых армий, но я горячо порицаю тех, которые с 1918 по 1920 год просидели за границей, «не найдя» для себя места ни на одной из окраин России.

Положение на Севере благодаря недостатку рабочих рук сразу создалось неблагоприятное. Так или иначе, но надо было продолжать работу с тем, что было под руками.

В этот же период, полагая необходимым всемерно поддерживать партизанское движение, я сделал широкую рекламу этому движению и организовал сбор добровольных пожертвований на партизан.

Архангельские купцы и богачи отозвались на призыв более чем сдержанно, и результаты «дня партизан» были плачевны.

Полагаю я, что в минуты раздумья в горькую эпоху, наступившую после «ликвидации» области, не один местный житель раскаивался в своей беспечности и безучастности к тому трудному делу, которое мы ковали в 1919 году.

С конца января красные повели медленное наступление. Ни тревожные донесения, ни настоятельные просьбы о поддержке не могли вывести английское командование из состояния полного бездействия. Оставляя партизан на произвол судьбы, Айронсайд наносил глубокий вред самому здоровому и самому крепкому течению в области.

Давая свои заключения по всем возбуждённым вопросам, Айронсайд на ссылку о моем мнении и пожеланиях моих в отношении фронта ответил, что он очень ценит мою компетенцию, но что командует всеми войсками он и что, в сущности, мои заключения для него не обязательны.

Впоследствии я узнал, что в это же время как раз Айронсайд получил от своего правительства первое распоряжение по немедленной эвакуации Северной области.

Гражданская война в России: Война на Севере. — М: ACT; Транзиткнига; СПб.: TerraFantastica, 2004.


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru