Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№7, Июль 2018

ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

Сергей МЕЛЬГУНОВ
Красный террор в России. Институт заложников

 

За май-июнь 1918 года Петроградская ЧК зарегистрировала семьдесят забастовок, митингов, антибольшевистских манифестаций. Участвовали в этих инцидентах преимущественно рабочие. За два дня было арестовано более восьмисот «зачинщиков». В июле левые эсеры организовали восстания в Москве, Ярославле, Рыбинске. 6 июля левый эсер Блюмкин убил в Москве германского посла Мирбаха, чтобы вызвать разрыв между Германией и РСФСР. 10 июля поднял восстание против большевиков командующий Восточным фронтом РККА левый эсер Муравьёв. Недовольство крестьян постоянно прорывалось их выступлениями в разных частях России, подконтрольных большевикам. 9 августа Ленин отправил указания в Пензенский губисполком: «Необходимо произвести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города». 30 августа в Ленина стреляли на митинге на заводе Михельсона. В тот же день член партии народных социалистов Каннегисер убил председателя Петроградской ЧК Урицкого.

Красный террор был объявлен 2 сентября 1918 года Свердловым в обращении ВЦИК и подтверждён постановлением Совнаркома от 5 сентября 1918 года как ответ на покушение на Ленина и убийство Урицкого. Исследованиям этого периода русской революции посвящена книга историка Сергея МЕЛЬГУНОВА «Красный террор в России», фрагмент из которой мы печатаем.

Красный террор в России

Сергей МЕЛЬГУНОВ

Институт заложников

17 августа 1918 года в Петербурге бывшим студентом, юнкером во время войны, социалистом Каннегисером был убит народный комиссар Северной Коммуны, руководитель Петербургской Чрезвычайной Комиссии Урицкий. Официальный документ об этом акте гласит: «При допросе Леонид Каннегисер заявил, что он убил Урицкого не по постановлению партии или какой-нибудь организации, а по собственному побуждению, желая отомстить за арест офицеров и расстрел своего друга Перельцвейга».

28 августа социалистка Каплан покушалась на жизнь Ленина в Москве.

Как ответила на эти два террористических акта советская власть?

По постановлению Петроградской Чрезвычайной Комиссии — как гласит официозное сообщение в «Еженедельнике Чрезвычайной Комиссии» 20 октября (№ 5) — расстреляно 500 человек заложников. Мы не знаем и, вероятно, никогда не узнаем точной цифры этих жертв — мы не знаем даже их имён. С уверенностью, однако, можно сказать, что действительная цифра значительно превосходит цифру приведённого позднейшего полуофициального сообщения (никакого официального извещения никогда не было опубликовано). В самом деле, 23 марта 1919 года английский военный священник Lombard сообщал лорду Керзону: «В последних числах августа две барки, наполненные офицерами, потоплены, и трупы их были выброшены в имении одного из моих друзей, расположенном на Финском заливе; многие были связаны по двое и по трое колючей проволокой».

Один из очевидцев петроградских событий сообщает такие детали:

«Что касается Петрограда, то при беглом подсчёте число казнённых достигает 1300, хотя большевики признают только 500, но они не считают тех многих сотен офицеров, прежних слуг и частных лиц, которые были расстреляны в Кронштадте и Петропавловской крепости в Петрограде без особого приказа центральной власти, по воле местного Совета; в одном Кронштадте за одну ночь было расстреляно 400 человек. Во дворе были вырыты три большие ямы, 400 человек поставлены перед ними и расстреляны один за другим».

«Истерическим террором» назвал эти дни в Петрограде один из руководителей ВЧК Петерс в интервью, данном газетному корреспонденту в ноябре: «Вопреки распространённому мнению, — говорил Петерс, — я вовсе не так кровожаден, как думают». В Петербурге «мягкотелые революционеры были выведены из равновесия и стали чересчур усердствовать. До убийства Урицкого в Петрограде не было расстрелов, а после него слишком много и часто без разбора, тогда как Москва в ответ на покушение на Ленина ответила лишь расстрелом нескольких царских министров». И тут же, однако, не слишком кровожадный Петерс грозил: «Я заявляю, что всякая попытка русской буржуазии ещё раз поднять голову встретит такой отпор и такую расправу, перед которой побледнеет всё, что понимается под красным террором».

Оставляю пока в стороне совершенно ложное утверждение Петерса, что до убийства Урицкого в Петрограде не было смертных казней. Итак, в Москве за покушение социалистки на Ленина расстреляно лишь несколько царских министров! Петерс не постыдился сделать это заявление, когда всего за несколько дней перед тем в том же «Еженедельнике Ч. К. » (№ 6) был опубликован весьма укороченный список расстрелянных за покушение на Ленина. Их было опубликовано через два месяца после расстрела 90 человек. Среди них были и министры, были офицеры, как были и служащие кооперативных учреждений, присяжные поверенные, студенты, священники и др. Мы не знаем числа расстрелянных. Кроме единственного сообщения в «Еженедельнике Ч. К. » никогда ничего больше не было опубликовано. А между тем мы знаем, что людей в эти дни в Москве, по общим сведениям, было расстреляно больше 300.

Те, которые сидели в эти поистине мучительные дни в Бутырской тюрьме, когда были арестованы тысячи людей из самых разнообразных общественных слоёв, никогда не забудут своих душевных переживаний. Это было время, названное одним из очевидцев «дикой вакханалией красного террора». Тревожно и страшно было по ночам слышать, а иногда и присутствовать при том, как брали десятками людей на расстрел. Приезжали автомобили и увозили свои жертвы, а тюрьма не спала и трепетала при каждом автомобильном гудке. Вот войдут в камеру и потребуют кого-нибудь «с вещами» в «комнату душ» — значит, на расстрел. И там будут связывать попарно проволокой. Если бы вы знали, какой это был ужас! Я сидел в эти дни в тюрьме, и сам переживал все эти страшные кошмары. Возьму один рассказ очевидца:

«Вот группа офицеров, в числе пяти человек, через несколько дней после «Ленинского выстрела» вызывается в «комнату душ». Некоторые из них случайно были взяты при облаве на улице. Сознание возможности смерти не приходило им в голову, они спокойно подчинились своей судьбе — сидеть в заключении…

И вдруг… «с вещами по городу в комнату душ». Бледные, как полотно, собирают они вещи. Но одного выводной надзиратель никак не может найти. Пятый не отвечает, не откликается. Выводной выходит и возвращается с заведующим корпусом и несколькими чекистами. Поимённая проверка. Этот пятый обнаруживается... Он залез под койку. Его выволакивают за ноги... Неистовые звуки его голоса заполняют весь коридор. Он отбивается с криком: «За что? Не хочу умирать!». Но его осиливают, вытаскивают из камеры.

Молодой прапорщик Семёнов арестован за то, что во время крупного пожара летом 1918 года на Курском вокзале (горели вагоны на линии), находясь среди зрителей, заметил, что, вероятно, вагоны подожгли сами большевики, чтобы скрыть следы хищения. Его арестовали, а вместе с ним арестовали на квартире его отца и брата. Через три месяца после допроса следователь уверил его, что он будет освобождён. Вдруг… «с вещами по городу». И через несколько дней его фамилия значилась в числе расстрелянных. А через месяц при допросе отца следователь сознался ему, что сын был расстрелян по ошибке.

Однажды к нам в камеру ввели юношу лет 18–19, ранее уведённого из нашего коридора. Он был арестован при облаве на улице в июле 1918 года около храма Христа Спасителя. Этот юноша рассказал нам, что через несколько дней по привозе его в ВЧК его вызвали ночью, посадили на автомобиль, чтобы отвезти на расстрел. В 1918 году расстреливали не в подвале, а за городом. Совершенно случайно кто-то из чекистов обратил внимание, что расстрелять они должны не молодого, а мужчину средних лет. Справились, оказалось — фамилия и имя те же самые, отчества расходятся, и расстреливаемому должно быть 42 года, а этому — 18. Случайно жизнь его была спасена, и его вернули к нам обратно.

Красный террор целыми неделями и месяцами держал под Дамокловым мечом тысячи людей. Были случаи, когда заключённые отказывались выходить из камеры на предмет освобождения из тюрьмы, опасаясь, что вызов на волю — ловушка, чтобы обманом взять из тюрьмы на расстрел. Были и такие случаи, когда люди выходили из камеры в полном сознании, что они выходят на волю, и сокамерники обычными приветствиями провожали их. Но через несколько дней фамилии этих мнимо освобождённых указывались в списке расстрелянных. А сколько было таких, имена которых просто не опубликовывались».

Не только Петербург и Москва ответили за покушение на Ленина сотнями убийств. Эта волна прокатилась по всей советской России — и по большим и малым городам, и по местечкам и сёлам. Редко сообщались в большевистской печати сведения об этих убийствах, но всё же в «Еженедельнике» мы найдём упоминание и об этих провинциальных расстрелах, иногда с определённым указанием: расстрелян за покушение на Ленина. Возьмём хотя бы некоторые из них.

«Преступное покушение на жизнь нашего идейного вождя, тов. Ленина, — сообщает Нижегородская ЧК, — побуждает отказаться от сентиментальности и твёрдой рукой провести диктатуру пролетариата. Довольно слов! В силу этого комиссией расстрелян 41 человек из вражеского лагеря». И дальше шёл список, в котором фигурируют офицеры, священники, чиновники, лесничий, редактор газеты, стражник и пр. и пр. В этот день в Нижнем на всякий случай взято до 700 заложников. «Рабоче-крестьянский нижегородский листок» пояснял это: «На каждое убийство коммуниста или за покушение на убийство мы будем отвечать расстрелом заложников буржуазии, ибо кровь наших товарищей, убитых и раненых, требует отмщения».

Всероссийской ЧК за покушение на вождя пролетариата среди других расстреляны: артельщик Кубицкий за ограбление 400 т.р., два матроса за то же, комиссар ЧК Пискунов, «пытавшийся продать револьвер милиционеру», два фальшивомонетчика и др. Такой список, между прочим, был опубликован в № 3 «Еженедельника ВЧК». Таких опубликованных списков можно было бы привести десятки. А неопубликованных — не было места, где бы не происходили расстрелы «за Ленина».

Характерен экстренный бюллетень ЧК в г. Моршанске, выпущенный по поводу происходивших событий. Он, между прочим, гласил: «Товарищи! Нас бьют по одной щеке, мы это возвращаем сторицей и даём удар по всей физиономии. Произведена противозаразная прививка, т. е. красный террор... Прививка эта сделана по всей России, в частности в Моршанске, где на убийство тов. Урицкого и ранение тов. Ленина ответили расстрелом... (перечислено 4 человека). И если ещё будет попытка покушения на наших вождей революции и вообще работников, стоящих на ответственных постах из коммунистов, то жестокость проявится в ещё худшем виде... Мы должны ответить на удар — ударом в десять раз сильнее».

Впервые, кажется, появляется официальное заявление о заложниках, которые будут «немедленно расстреляны», при «малейшем контрреволюционном выступлении». «За голову и жизнь одного из наших вождей должны слететь сотни голов буржуазии и всех её приспешников» — гласило объявление «всем гражданам города Торжка и уезда», выпущенное местной уездной ЧК. Далее шёл список арестованных и заключённых в тюрьму в качестве «заложников»: инженеры, купцы, священники и... правые социалисты-революционеры. Всего 20 человек. В Иваново-Вознесенске заложников взято 184 человека и т. д. В Перми за Урицкого и Ленина расстреляно 50 человек.

Не довольно ли и приведённых фактов, чтобы опровергнуть официальные сообщения. За Урицкого и Ленина действительно погибли тысячи невинных по отношению к этому делу людей. Тысячи по всей России были взяты заложниками. Какова была их судьба? Напомним хотя бы о гибели ген. Рузского, Радко-Дмитриева и других заложников в Пятигорске. Они в количестве 32 человек были арестованы в Ессентуках «во исполнение приказа Народного Комиссара внутренних дел тов. Петровского», как гласило официальное сообщение, заканчивавшееся угрозой расстрела их «при попытке контрреволюционных восстаний или покушения на жизнь вождей пролетариата». Затем были взяты заложники в Кисловодске (в числе 33 человек) и в других местах. Всего числилось 160 человек, собранных в концентрационном лагере в Пятигорске.

В № 157 местных «Известий» 2 ноября был опубликован следующий приказ ЧК, возглавляемой Артабековым: «Вследствие покушения на жизнь вождей пролетариата в г. Пятигорске 21 октября 1918 года и в силу приказа № 3 8 октября сего года в ответ на дьявольское убийство лучших товарищей, членов Ц.И.К. и других, по постановлению Чрезвычайной Комиссии расстреляны нижеследующие заложники и лица, принадлежащие к контрреволюционным организациям». Дальше шёл список в 59 человек, который начинался ген. Рузским. Тут же был напечатан и другой список в 47 человек, где вперемежку шли: сенатор, фальшивомонетчик, священник. Заложники «были расстреляны». Это ложь. Заложники были зарублены шашками. Вещи убитых были объявлены «народным достоянием».

И в дальнейшем процветала та же система заложничества.

Прошёл год, в течение которого террор принял в России ужасающие формы: поистине бледнеет всё то, что мы знаем в истории. Произошло террористическое покушение, произведённое группой анархистов и левых социалистов-революционеров, первоначально шедших рука об руку с большевиками и принимавших даже самое близкое участие в организации чрезвычайных комиссий. Покушение это было совершено в значительной степени в ответ на убийство целого ряда членов партии, объявленных заложниками. Ещё 15 июня 1919 года от имени председателя Всеукраинской Чрезвычайной Комиссии Лациса было напечатано следующее заявление:

«В последнее время целый ряд ответственных советских работников получает угрожающие письма от боевой дружины левых социалистов-революционеров интернационалистов, т. е. активистов. Советским работникам объявлен белый террор. Всеукраинская Чрезвычайная Комиссия настоящим заявляет, что за малейшую попытку нападения на советских работников будут расстреливаться находящиеся под арестом члены партии соц.-рев. активистов, как здесь, на Украине, так и в Великороссии. Карающая рука пролетариата опустится с одинаковой тяжестью как на белогвардейца с деникинским мандатом, так и на активистов левых социалистов-революционеров, именующих себя интернационалистами.

Председатель Всеукраинской Комиссии Лацис».

Как бы в ответ на это 25 сентября 1919 года в партийном большевистском помещении в Москве, в Леонтьевском переулке произведён был заранее подготовленный взрыв, разрушивший часть дома. Во время взрыва было убито и ранено несколько видных коммунистов. На другой день в московских газетах за подписью Каменева была распубликована угроза: «белогвардейцы», совершившие «гнусное преступление», «понесут страшное наказание». «За убитых» — добавлял Гойхбарт в статье в «Известиях» — власть «сама достойным образом расплатится».

И новая волна кровавого террора пронеслась по России: власть «достойным образом» расплачивалась за взрыв с людьми, которые не могли иметь к нему никакого отношения. За акт, совершённый анархистами, власть просто расстреливала тех, кто в этот момент был в тюрьме.

«В ответ на брошенные в Москве бомбы» в Саратове Чрезвычайная комиссия расстреляла 28 человек, среди которых было несколько кандидатов в члены Учредительного Собрания из конст.-демократ. партии, бывший народоволец, юристы, помещики, священники и т. д. Столько расстреляно официально. В действительности больше, столько, сколько по телеграмме из Москвы пришлось из «всероссийской кровавой повинности» на Саратов — таких считали 60.

О том, как составлялись в эти дни списки в Москве, бывшей главной ареной действия, мы имеем яркое свидетельство одного из заключённых в Бутырской тюрьме.

«По рассказу коменданта МЧК Захарова, прямо с места взрыва приехал в МЧК бледный, как полотно, и взволнованный Дзержинский и отдал приказ: расстреливать по спискам всех кадет, жандармов, представителей старого режима и разных там князей и графов, находящихся во всех местах заключения Москвы, во всех тюрьмах и лагерях. Так, одним словесным распоряжением одного человека, обрекались на немедленную смерть многие тысячи людей.

Точно установить, сколько успели за ночь и на следующий день перестрелять, конечно, невозможно, но число убитых должно исчисляться, по самому скромному расчёту, сотнями. На следующий день это распоряжение было отменено».

Прошёл ещё год, и распоряжением центральной власти был введён уже официальный особый институт заложников.

30 ноября 1920 года появилось «правительственное сообщение» о том, что ряд «белогвардейских организаций задумал (?!) совершение террористических актов против руководителей рабоче-крестьянской революции». Посему заключённые в тюрьмах представители различных политических групп объявлялись заложниками.

На это сообщение счёл долгом откликнуться письмом к Ленину старый анархист П. А. Кропоткин. «Неужели не нашлось среди Вас никого, — писал Кропоткин, — чтобы напомнить, что такие меры, представляющие возврат к худшему времени Средневековья и религиозных войн — недостойны людей, взявшихся созидать будущее общество на коммунистических началах... Неужели Ваши товарищи не понимают, что это равносильно восстановлению пытки для заключённых и их родных?».

Живший уже вдали от жизни, престарелый и больной П. А. Кропоткин недостаточно ясно представлял себе реальное воплощение большевистских теорий насилия. Заложники! Разве их не брали фактически с первого дня террора? Разве их не брали повсеместно в период гражданской войны? Их брали на юге, их брали на востоке, их брали на севере.

Сообщая о многочисленных заложниках в Харькове, председатель местного губисполкома Кон докладывал в Харьковский совет: «В случае, если буржуазный гад поднимет голову, то прежде всего падут головы заложников». И падали. В Елизаветграде в 1921 году убито 36 заложников за убийство местного чекиста. Этот факт, передаваемый бурцевским «Общим Делом», найдёт себе подтверждение в ряде аналогичных достоверных сообщений. Правило «кровь за кровь» имеет широчайшее применение на практике.

«Большевики восстановили гнусный обычай брать заложников», — писал Локкарт 10 ноября 1918 года — «И что ещё хуже, они разят своих политических противников, мстя их жёнам. Когда недавно в Петрограде был опубликован длинный список заложников, большевики арестовали жён не найденных и посадили в тюрьму впредь до явки их мужей». Арестовывали жён и детей и часто расстреливали их. В 1918 году о таких расстрелах жён-заложниц за офицеров, взятых в Красную Армию и перешедших к белым, рассказывают деятели киевского Красного Креста. В марте 1919 года в Петербурге расстреляли родственников офицеров 86-го пехотного полка, перешедшего к белым. О расстреле заложников в 1919 году в Кронштадте «родственников офицеров, подозреваемых в том, что они перешли к Белой гвардии», говорит записка, поданная в ВЦИК известной левой соц.-рев. Ю. Зубелевич. Заложники легко становились контрреволюционерами. Вот документ, публикуемый «Коммунистом»: «13 августа военно-революционный трибунал 14-й армии, рассмотрев дело 10 граждан г. Александрии, взятых заложниками (Бредит, Мальский и др.), признал означенных не заложниками, а контрреволюционерами и постановил всех расстрелять». Приговор был приведён в исполнение на другой день.

Брали сотнями заложниц — крестьянских жён вместе с детьми во время крестьянских восстаний в Тамбовской губернии: они сидели в разных тюрьмах, в том числе в Москве и Петербурге чуть ли не в течение двух лет. Например, приказ оперштаба тамбовской Ч.К. 1 сентября 1920 года объявлял: «Провести к семьям восставших беспощадный красный террор… арестовывать в таких семьях всех с 18-летнего возраста, не считаясь с полом, и если бандиты выступления будут продолжать, расстреливать их. Сёла обложить чрезвычайными контрибуциями, за неисполнение которых будут конфисковываться все земли и всё имущество».

Как проводился в жизнь этот приказ, свидетельствуют официальные сообщения, печатавшиеся в тамбовских «Известиях». 5 сентября сожжено 5 сёл. 7 сентября расстреляно более 250 крестьян. В одном кожуховском концентрационном лагере под Москвой (в 1921–1922 гг.) содержалось 313 тамбовских крестьян в качестве заложников, в числе их дети от 1 месяца до 16 лет. Среди этих раздетых (без тёплых вещей), полуголодных заложников осенью 1921 года свирепствовал сыпной тиф.

Расстреливали детей в присутствии родителей и родителей в присутствии детей. Особенно свирепствовал в этом отношении Особый Отдел ВЧК, находившийся в ведении полусумасшедшего Кедрова. Он присылал с «фронтов» в Бутырки целыми пачками малолетних «шпионов» от 8 до 14 лет. Он расстреливал на местах этих малолетних шпионов-гимназистов.

Какое дело кому до каких-то моральных пыток, о которых пытался говорить в своём письме П. А. Кропоткин. В Чрезвычайных Комиссиях не только провинциальных, но и столичных, практиковались самые настоящие истязания и пытки. Естественно, письмо П. А. Кропоткина оставалось гласом вопиющего в пустыне.

Прошёл ещё год. И во время Кронштадтского восстания тысячи были захвачены в качестве заложников. Затем появились новые заложники в лице осуждённых по известному процессу социалистов-революционеров смертников. Эти жили до последних дней под угрозой условного расстрела!

И, может быть, только тем, что убийство Воровского произошло на швейцарской территории, слишком гласно для всего мира, объясняется то, что не было в России массовых расстрелов, т. е. о них не было опубликовано и гласно заявлено. Что делается в тайниках Государственного Политического Управления, заменившего собой по имени Чрезвычайные комиссии, мы в полной степени не знаем. Расстрелы продолжаются, но о них не публикуется, или если публикуется, то редко и в сокращённом виде. Истины мы не знаем.

Но мы безоговорочно уже знаем, что после оправдательного приговора в Лозанне большевики недвусмысленно грозили возобновлением террора по отношению к тем, кто считается заложниками. Так Сталин — как сообщали недавно «Дни» и «Vorwärts» — в заседании московского комитета большевиков заявил:

«Голоса всех трудящихся требуют от нас возмездия подстрекателям этого чудовищного убийства.

Фактически убийцы тов. Воровского — не ничтожные наймиты Конради и Полунин, а те социал-предатели, которые, скрывшись от народного гнева за пределы досягаемости, ещё продолжают подготовлять почву для наступления против руководителей русского пролетариата. Они забыли о нашей дальновидности, проявленной нами в августе 1922 года, когда мы приостановили приговор Верховного Трибунала, вопреки настойчивому желанию всех трудящихся масс. Теперь мы можем им напомнить, что постановление ещё не потеряло силы, и за смерть тов. Воровского мы сумеем потребовать к ответу их друзей, находящихся в нашем распоряжении…».

«Заложники — капитал для обмена…». Эта фраза известного чекиста Лациса, может быть, имела некоторый смысл по отношению к иностранным подданным во время польско-русской войны. Русский заложник — это лишь форма психического воздействия, это лишь форма устрашения, на котором построена вся внутренняя политика, вся система властвования большевиков.

Знаменательно, что большевиками собственно осуществлено то, что в 1881 году казалось невозможным самым реакционным кругам. 5 марта 1881 года гр. Комаровский впервые высказал в письме к Победоносцеву мысль о групповой ответственности. Он писал: «не будет ли найдено полезным объявить всех уличённых участников в замыслах революционной партии за совершённые ею неслыханные преступления состоящими вне закона и за малейшее их новое покушение или действие против установленного законом порядка в России ответственными поголовно, in corpore, жизнью их».

Такова гримаса истории или жизни.

«Едва ли, действительно, есть более яркое выражение варварства, точнее, господства грубой силы над всеми основами человеческого общества, чем этот институт заложничества» — писал старый русский революционер Н. В. Чайковский по поводу заложничества в наши дни. «Для того чтобы дойти не только до применения его на практике, но и до открытого провозглашения, нужно действительно до конца эмансипироваться от этих веками накопленных ценностей человеческой культуры и внутренне преклониться перед молохом войны, разрушения и зла».

«Человечество потратило много усилий, чтобы завоевать… первую истину всякого правосознания:

— Нет наказания, если нет преступления» — напоминает выпущенное по тому же поводу в 1921 году воззвание «Союза русских литераторов и журналистов в Париже».

«И мы думаем, что как бы ни были раскалены страсти в той партийной и политической борьбе, которая таким страшным пожаром горит в современной России, но эта основная, эта первая заповедь цивилизации не может быть попрана ни при каких обстоятельствах:

— Нет наказания, если нет преступления.

Мы протестуем против возможного убийства ни в чём не повинных людей.

Мы протестуем против этой пытки страхом. Мы знаем, какие мучительные ночи проводят русские матери и русские отцы, дети которых попали в заложники. Мы знаем, точно так же, что переживают заложники в ожидании смерти за чужое, не ими совершённое, преступление.

И потому мы говорим:

— Вот жестокость, которая не имеет оправдания.

— Вот варварство, которому не должно быть места в человеческом обществе».

Не должно быть... Кто слышит это?

Сергей Мельгунов. Красный террор в России .

Издательство «Постскриптум», М., 1990


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru