Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№3, Март 2019

КОНТЕКСТ

Борис КУРКИН
Живое и нежить

 

Продолжение. Начало в № 1, 2019

«ПРОКЛЯТОЕ ЦАРСКОЕ ПРОШЛОЕ»

Проклиная царское прошлое, власть и её передовые отряды играли в известном смысле на упреждение, памятуя о том, о чём писал ещё в «Истории села Горюхина» Пушкин: «Мысль о золотом веке сродна всем народам и доказывает только, что люди никогда не довольны настоящим и, по опыту имея мало надежды на будущее, украшают невозвратимое минувшее всеми цветами своего воображения».

Справедливость слов поэта подтверждается и поговоркой, не раз слышанной автором этих строк в 1970-е годы. Она выражала полное удовлетворение настоящим: «Как в мирное время!». Под «мирным временем» понималось время, предшествующее 1914 году.

Говоря о коллективизации, С. А. Пионтковский записывает в 1930 году, что в ряде районов «нашей страны ещё сейчас идут восстания. Цепь восстаний прокатилась волной по всему Союзу. Были восстания в Казахстане, на Северном Кавказе, в Армении и большая группа восстаний на Украине. На сегодня цепь этих восстаний разбита и подавлена»1.

Над страной витал призрак новой пугачёвщины. Власть понимала, с чем имеет дело, и не обманывалась, методично подавляя очаги сопротивления.

А вот что думал в то же самое время и по этому поводу М. М. Пришвин. «4 декабря 1930 года. Приезжал Фёдор Кузьмич, крестьянин-колхозник моих лет, которого я 30 лет тому назад обучал агрономии.

По его словам, у них в колхозной деревне нет ни одного коммуниста и все, скрывая друг от друга, ненавидят колхоз, считая его крепостным правом. Интересно, что группа, стоящая в управлении, такие же недовольные, как все, но они не могут сливаться со всеми недовольными, ведь они ударники.

Общее дело теперь проявиться может лишь как дело казённое, и в этом казённом деле одна большая часть населения рабски подчиняется директивам, а другая, индивидуалисты, пробивают себе путь к власти и казённому пирогу»2.

Неудивительно, что в 1932–1933 годах в СССР разразился страшный голод, какого не случалось с 1921 года.

Далеко не случайно в 1920-х и в начале 1930-х годов сверху усиленно насаждались представления об «абсолютной беспросветности прошлого». Несомненно, для того, чтобы лишний раз подчеркнуть как минимум удовлетворительность настоящего. Но эта пропаганда если и действовала, то исключительно на горожан. Тот, кто живёт на земле и кормится от неё, — неподатливый и неблагодарный «материал» для агитатора и пропагандиста, для которого всегда найдутся вилы.

4 июля 1930 года М. М. Пришвин записывает в дневнике: «Заключительная речь Сталина очень верная: и что Рыков и др., как и все мы, обыватели, ждём весну и осень из года в год в надежде, что вот эта весна, эта осень наконец-то освободят нас от Маркса. И то верно, что правый уклон — это возвращение к капитализму. И верно, что узкий путь «генеральной линии»— единственный, по которому революция может двигаться вперёд: это путь личной диктатуры и войны. Можно думать, что личная диктатура должна завершить революцию неизбежно, потому что как из множеств партий у нас после падения царизма в конце концов взяла верх одна и уничтожила все другие — так точно и внутри партии происходит отбор личностей, исключающий одного, другого до тех пор, пока не останется личность одна. Теперь это Сталин, человек действительно стальной. Весь ужас этой зимы, реки крови и слёз он представил на съезде как появление некоего таракана, которого испугался человек в футляре. Таракан был раздавлен. «И ничего — живём!». (Оглушительные, несмолкаемые аплодисменты.)

Вот человек, в котором нет даже и горчичного зерна литературно-гуманного влияния: дикий человек Кавказа во всей своей наготе»3.

Скажем сразу: об историческом негативе мы говорим не для того, чтобы обличить горькое прошлое, а для того, чтобы понять его.

Вождю, остро чувствовавшему ситуацию, не могла не приходить в голову простая — проще некуда — мысль о том, что в кризисной ситуации на защиту завоеваний социализма может никто, кроме «вооружённых отрядов партии» и не встать. Так назывались для внутреннего потребления органы государственной безопасности. Те, кому положено по чину, будут довольствоваться ролью стороннего наблюдателя. Или, по крайне мере, число защитников нового строя окажется явно недостаточным.

Все аналогии условны, однако нечто подобное мы наблюдали в 1991 году. С той разницей, что на защиту социалистического государства не выступил даже её «боевой отряд». Сбылось реченное пророком и царём Давидом: «Аще не Господь сохранит град, всуе бде стрегий» (Пс. 126:1).

«ЧК должна быть органом Центрального Комитета, — говорил Дзержинский, — иначе она вредна, тогда она выродится в охранку или в орган контрреволюции»4. В 1919 году ЦК РКП (б) отмечал, что «ЧК созданы, существуют и работают лишь как прямые органы партии под её директивами и под её контролем»5. Бодрые первомайские демонстрации и парады физкультурников под «Марш энтузиастов» могли обмануть лишь того, кто «сам обманываться рад». Сталин таковым не был.

Проклятия в адрес царизма по совершенно объективным причинам утрачивали свою идейно-мобилизационную силу и превращались в силу подрывную, провоцируя умонастроение, типа «Да пропади оно всё пропадом!». И действительно: прошлое, как учила партия, было темно и омерзительно, настоящее — безрадостно, будущее (несмотря на заверения партии) — темно и непроглядно.

Никого не удивляло, что безжалостно уничтожалась и вытравливалась память о русской славе. Все знают об уничтожении в 1931 году памятника героям войны 1812 года — Храма Христа-Спасителя. А уже на следующий, 1932 год, на Бородинском поле был взорван «памятник царским сатрапам» — главный монумент в честь сражения, в котором решалась судьба России, а вместе с ним и могила П. И. Багратиона. В тот же год в Ленинграде был уничтожен храм-памятник в честь моряков, погибших в русско-японскую войну — «Спас-на-Водах», а за два года до того — Колонна Славы, установленная в память о событиях и участниках Русско-турецкой войны 1877–1878 годов.

Из восьми стоявших в Питере памятников Петру I к 1934 году уцелело лишь два. Четыре из них — два в самом центре города, приобретённые на личные средства Николая II, — были снесены при «Мироныче» (Кирове), а два ещё раньше — в 1919 году, при Зиновьеве.

Прошу заметить, что часто речь шла не просто о культовых сооружениях, само существование которых вызывало у победителей приступ беснования, а о памятниках воинской славы России.

Далее — везде. Погром памяти об исторической России продолжался, и прекращаться не желал. И ещё. Рассказ Пришвина от 16 января 1930 года о посещении закрытой для богослужений и превращенной в музей Троице-Сергиевой лавры. «Осматривали музей. Две женщины делали вид, что рассматривают мощи преп. Сергия, как вдруг одна перекрестилась, и только бы вот губам её коснуться стекла, вдруг стерегущий мощи коммунист резко крикнул: «Нельзя!».

Рассказывали, будто одна женщина из Москвы не посмотрела на запрещение, прикладывалась и молилась на коленях. У неё взяли документы и в Москве лишили комнаты»6.

Могут сказать, конечно, что всё это писательская выдумка. Но если и так, то выдумка весьма правдоподобная, ибо предназначалась она для современников, которым хорошо были известны реалии. Если бы о подобном рассказывалось как о факте, имевшем место, скажем, сорок или пятьдесят, или даже тридцать лет спустя — в годы хрущевского антирелигиозного беснования — рассказчику бы не поверили, ибо подобное стало уже невозможным.

Борьба с «великодержавным русским шовинизмом», провозглашённая лидером партии, шла — и не могла не идти! — рука об руку с уничтожением исторической памяти народа.

«Сколько лучших сил было истрачено за 12 лет борьбы по охране исторических памятников, — писал в 1930 году Пришвин, — вдруг одолел враг, и всё полетело: по всей стране идёт теперь уничтожение культурных ценностей, памятников и живых организованных личностей.

Всегда ли революцию сопровождает погром («грабь награбленное»)?

Сильнейшая центральная власть и несомненная мощь Красной армии — вот всё «ergo sum» коллектива советской России. Человеку, поглощённому этим, конечно, могут показаться смешными наши слёзы о гибели памятников культуры. Мало ли памятников на свете! Хватит! И правда, завтра миллионы людей, быть может, останутся без куска хлеба, стоит ли серьёзно горевать о гибели памятников?»7.

Нынешние левые возмущаются сносом монументов революционным деятелям, «забывая» при этом, что именно их кумиры и были организаторами и вдохновителями культурпогромов.

Шло наступление на учреждения и кадры — «бывших», носителей чуждой пришедшим к власти русской культуры, систему образования, академическую сферу.

ПОГРОМ ИСТОРИИ

4 марта 1921 года за подписью Ленина был издан Декрет Совнаркома «О плане организации факультетов общественных наук Российских университетов». Пункт 4 его гласил: «Исторические и филологические отделения факультетов общественных наук при Российских университетах с 1 мая 1921 года упраздняются». Большевистские «общественные науки» заменили историю ещё раньше. История и историки (кроме историков партии и Октябрьской революции) были новой власти совершенно не нужны. Историки же партии нарождались сами собой, а их пестованием занимались совсем другие — коммунистические учреждения, вроде Комакадемии, Института красной профессуры. Называть их «образовательными» можно лишь в насмешку, ибо учили в них партийно-марксистской небытийщине.

Это постановление было вполне в духе сталинской политики канонизации вождя и превращения образа в дубину, которой он начал гвоздить оппозицию. Когда группа «верных ленинцев», сформированная Сталиным, принялась после смерти Ленина создавать его мифологический образ, ставший затем для партии и народа каноническим, тогда-то на съездах партии, партконференциях и началось цитирование покойного. Зачастую соратники и бывалые делегаты встречали это отнюдь не благосклонно, с иронией и порою с издёвкой. Вроде «Да что вы нам тут цитируете Владимира Ильича? Известно же, что у него было всякому Якову по макову». И прямо говорили о том, что цитаты у Ленина можно подобрать под любую позицию, тем самым прозрачно намекая на запредельный оппортунизм «нашего Ильича».

Впрочем, стенографические отчёты, выходившие сразу после съездов, впоследствии изымались из библиотек и заменялись отредактированными переизданиями. Самое поразительное было в том, что «обработке» подвергались и выступления Ленина. В переизданных стенографических (!) отчётах можно прочесть после его выступлений примечание мельчайшим шрифтом, к примеру: «Отредактировано по 4-му собранию сочинений В. И. Ленина».

Заодно во всех учебных заведениях страны прикрыли юридические факультеты, полагая тем самым раз и навсегда разделаться с «буржуазным» правом.

Ситуация в науке, в частности исторической, сложилась на первых порах прелюбопытнейшая. Через год после переворота была создана Социалистическая (с 1924 года Коммунистическая) академия, ставшая и учебным заведением, и альтернативным Академии наук учреждением, состоявшим сплошь из «бывших». Иными словами, возникла ещё одна, альтернативная, академия наук, на сей раз уже сугубо «коммунистических». Это не анекдот: «при» Комакадемии были организованы общества аграрников-марксистов, математиков-марксистов и врачей-марксистов-ленинцев. Ох, недаром же тяжко захворавший Ильич невзлюбил отечественных врачей, предпочитая иметь дело с немецкими эскулапами!

Ядро самопальных и несертифицированных академиков составили выдающиеся учёные-обществоведы — специалисты «по» марксизму: Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, Л. Д. Троцкий, Н. И. Бухарин (последовательно отказывавшийся от каждой из своих книг), В. Д. Бонч-Бруевич, педагог-любитель Н. К. Крупская, теоретик эротомании и вольной любви А. М. Коллонтай, а также их зарубежные братья и сестры по разуму: К. Либкнехт, Р. Люксембург, Ф. Меринг, Ф. Адлер, Ю. Мархлевский, О. Бауэр. Правда, уже на следующий год из числа академиков были исключены Фридрих Адлер, именем которого успели назвать одну из линий Васильевского острова в Петрограде, «ренегат Каутский» и ряд левых эсеров, теоретические построения которых после мятежа 6 июля были признаны несостоятельными.

Так на красной Руси образовалось сразу две академии наук. Новоявленные академики смотрели на «бывших» с ненавистью, «правильные» на народившихся из ничего — с равнодушием и трудно скрываемой брезгливостью. Председателем Академии — за неимением ничего иного — стал М. Н. Покровский, прославившийся своей способностью описывать Россию и её историю похлеще маркиза Кюстина. Его бывший преподаватель П. Н. Милюков верно отмечал, что «марксистам не хватало такого — совсем своего — специалиста-историка, который бы подвёл фактическую основу под официальную формулу «диалектического материализма»8.

А пока власть боролась с «бывшими», историки настоящего и светлого будущего бились в кровь за чистоту идей марксизма-ленинизма, постулаты которого ещё только предстояло сформулировать.

АТМОСФЕРА

Бесценным документом истории Комакадемии, этого «бойцовского клуба» ленинцев-сталинцев-троцкистов-зиновьевцев-бухаринцев являются дневники большевистского историка С. А. Пионтковского, павшего в конце концов жертвою в той борьбе роковой. Читаем:

«24 февраля 1930 г. Проработка на историческом фронте и борьба внутри марксистской научной мысли за чистоту ленинской идеологии — это чрезвычайно тяжёлая и сложная борьба. Она сжигает людей целиком. Проработанный Деборин уже сидит в санатории для нервнобольных, уже покушался или задумывался о самоубийстве. Его младшие ученики на себя не похожи. Ходят пришибленные, потеряли в весе. После такой проработки человек надолго выбывает из строя активных участников идеологической борьбы. <…>

Вовремя надо уйти отовсюду.

Вовремя нужно уметь умереть»9.

«12 января 1931 г. У историков, как всегда, склочка. Пытаемся прорабо­тать Горина и уже пошли, конечно, проклинать друг друга, обвиняя друг друга в меньшевизме, троцкизме и всяких тому подобных извращениях ленинизма»10.

Следует сказать, что скатывание того или иного учёного-марксиста в троцкизм или какой иной уклон (по тогдашней терминологии, «загиб») было предопределено чисто техническими причинами. От написания работы до её опубликования неизбежно проходит определённое время, за которое генеральная линия — в своих нюансах или даже существенных моментах — может измениться. Таким образом, к моменту выхода труда в свет работа обществоведа превращалась из «правильной» в «троцкистскую». Скажем больше: даже если на момент опубликования труда он полностью соответствовал генеральной линии, то с течением времени — в силу изменений, которые претерпела генеральная линия, — работа становилась троцкистской, политически ошибочной и вредной.

Об этом писал и сам Пионтковский. «Ударят меня, — записывал он в дневнике, — моим вчерашним днём, от которого я и сам сейчас отказываюсь»11.

Таким образом, условием выживания научного сотрудника становилось умение предвидеть обстановку и её оценку в условиях колебания генеральной линии. То, что переоценка работы проводилась не по законам времени её написания, в учёт не принималось, и человека начинали прорабатывать его коллеги или — пуще того — начальство, а то и высокие партийные инстанции. Сейчас можно лишь вообразить себе, сколь тёплые отношения складывались между людьми в «творческих коллективах». И в таких условиях человеку приходилось жить, бороться и добывать в поте лица своего хлеб насущный.

«4 июля 1931 г. …застрелился Ташкаров. Почему застрелился — неизвестно. Мальчишка был способный. Написал как-то лет пять тому назад, а может быть и больше, вместе с Эльвовым неудачную книжку с троцкистскими ошибками. За книжку их проработали — его и Эльвова. Быть может, с тех пор на каждом повороте этого несчастного Ташкарова прорабатывали. Чёрт его знает, удивительные странности. Социализм строим, улицы мостим, а вот построить жизнь таким образом, чтобы не только массы, но и отдельные индивидуумы нашли себе место на работе, как-то не выходит»12.

«24 октября 1932 г. …мёртвый хватает живого и на моём идеологическом фронте в области истории, с которой я вожусь 20 лет, меня дико, адски проработали. <…> Все мои книги изруганы и заплёваны. Меня даже теперь не печатают... <…> …самое скверное и самое страшное — то, что в проработанных книжках и в тех рукописях, что возвращают обратно, всегда находят троцкизм. Я был верен генеральной линии, как верен солдат своему знамени, но почему же из меня на мои страницы проскакивает троцкизм, не как цельная концепция, а как мелкобуржуазные взгляды и настроения — мёртвый хватает живого. Вырваться от своего собственного состояния оказывается невозможно.

Иногда меня обуревают адские мысли, и мне кажется, что вся моя жизнь была сплошной ошибкой»13.

Садизм органично переходил в мазохизм.

«3 февраля 1932 г. Когда меня прорабатывали, мне сочувствовали главным образом беспартийные, т. е. люди, стоящие вполне на советской платформе и не помышляющие ни о каких контрреволюциях, но в то же время они являются рупором враждебных классов, и их сочувствие мне как прорабатываемому есть сочувствие страдающему от генеральной линии.

Принимать такое сочувствие значит превращаться в рупор объективно враждебных классов. Чем скорее отойдешь от проработки, тем скорее субъективно избавишь себя от положения рупора враждебных классов и тем скорее лишишь враждебные классы всяких намёков, всякой возможности разговаривать о том, что есть такие коммунисты, вокруг которых они могут группироваться. Вся чертовщина проработки сейчас и вся тяжесть нашего положения именно в том и заключаются, что если я, или Минц, или Эльвов и не наделали таких политических ошибок, которые являются идеологией враждебных нам классов, но то положение, в которое поставила нас партия сейчас, превращает нас в представителей враждебных нам классов, ставит нас в фокусе классовой борьбы, и нам нужно как можно скорее и радикальнее из этого выйти. О персонах, упомянутых в дневнике. Исаак Израилевич Минц (1896–1991) — специалист по новейшей истории, профессор, доктор исторических наук (1936), член-корреспондент (1939), действительный член АН СССР по Отделению истории и философии (1946), Лауреат Сталинских (1943, 1946) и Ленинской (1974) премий, Герой Социалистического труда (1976). Эльвов Николай Наумович — историк партии, расстрелян в 1937 году.

«С этой точки зрения, — продолжает Пионтковский, — нужно рассматривать и те покаянные письма, которые пишут в редакции, которые написал Баевский, написал Минц и которое, по всей вероятности, придётся писать и мне, как мне этого не хочется. Субъективно писание таких писем — это означает не только признание действительных ошибок, но и признание мнимых ошибок, оно крайне неприятно. А объективно оно сразу разрешает проблему борьбы в том отношении, что оно снимает вопрос о том, что есть коммунисты, которые являются рупором враждебных классов, ведущих не такую линию, какую ведёт центральный орган партии, что они тем самым сразу обезглавливают враждебные классы, не дают им возможность организовываться. А в процессе этого обезглавливания они могут физически умертвить и случайно попавших в фокус идеологии»14.

Как можно было назвать всё это? Социальной паранойей? За что они разрушали себя и гибли физически? Ответ прост: за небытийщину, которая им была навязана и которую они пытались оседлать и использовать к своей выгоде.

Враг человеческий не дремал.

Читая и перечитывая Пионтковского, трудно отделаться от впечатления, что точно так же говорили герои А. Платонова. А ведь язык — это и впрямь дом Бытия: каков язык общества, таково и его бытие. Истпарт — худо-бедно — был человек с университетским образованием, полученным, кстати, до известных всемирно-исторических событий, а посему мог считаться культурным человеком. Невольно приходишь к выводу, что явление «более высокого культурного порядка», а именно официальный политический язык формировал, подминая под себя, язык и культуру подопытного «объекта».

Нежить побеждала живое. Верующие называют подобное состояние человека одержимостью (бесами).

Обстановка в среде научных кадров, описываемая Пионтковским, культивировалась верхами, не давая угаснуть процессу перманентного взаимообличения и разоблачения. Надо ли говорить, какие чувства испытывали историки от марксизма-ленинизма к «бывшим». И это была не просто «классовая ненависть», а ненависть глубоко антропологическая — одной породы людей к другой, схожая с «расовой».

Подвергавшийся жестокой партийной порке Пионтковский отыгрывался на беспартийных «бывших», безжалостно добивая С. В. Бахрушина, Р. Ю. Виппера, Ю. В. Готье, А. А. Кизеветтера, С. Ф. Платонова, М. К. Любавского и других учёных, которые, по его словам, «на всём протяжении революции... защищали интересы собственников». К родовой ненависти примешивались и некие деликатные моменты, в частности, денежный. Узнав, что С. В. Бахрушин является собственником восьми тысяч «недонационализированных» автографов (национализировать их при НЭПе не представлялось возможным), Пионтковский записывает: «Восемь тысяч сохранил, подлец! Если перевести на деньги, это не меньше миллионного состояния!»15.

Верность генеральной линии не мешала нашему герою зорко отслеживать конъюнктуру рынка. «У купцов, — записывает Пионтковский, — оказались огромные архивы. К величайшему удивлению, они пережили всю революцию, их национализировали, выселяли, конфисковали, брали заложниками, расстреливали, но порода купеческая оказалась чрезвычайно живуча, они и физически сохранились, и сохранили кое-что из своих достатков»16.

ПОГРОМЫ МИФИЧЕСКИЕ И МНИМЫЕ

Разумеется, вечно такое учёное двоевластие продолжаться не могло, и в 1929 году усилиями ряда представителей партноменклатуры и лично М. Н. Покровского в Академии наук был организован погром, осуществленный руками ОГПУ и контрольных органов партии. В Ленинград из Москвы налетели сразу три Якова — член ЦКК Фигатнер, известный широким партийным массам под псевдонимом «Юрия Петровича», Агранов — один из основателей ГУЛага и головорез Петерс.

Петерс прославился созданием и руководством бандгруппировок в Лондоне, действовавших с особой жестокостью и цинизмом. В 1911 году против них пришлось проводить даже военную операцию с применением артиллерии. Руководил ею лично министр внутренних дел У. Черчилль. «Латышских стрелков» взяли живьём и стали судить. Но уже в середине процесса стало ясно, что они не бандиты и убийцы, а жертвы кровавого царского режима, вынужденные искать лучшей доли на чужбине. В итоге все они были оправданы и освобождены, а Петерс женился на дочери миллионера, ближайшей подругой которой была кузина Черчилля Клэр Шеридан — «вольный художник». В 1920 году она прорвала блокаду красной России и принялась лепить в Кремле бюсты Троцкого, Каменева, Дзержинского.

Через семь лет после суда над «лесными братьями» (это термин ещё в 1905 году употреблял Ильич), Петерс прославится весьма легкомысленным ведением дела Ф. Каплан, оставившим в итоге сплошные вопросы.

Современники (сказать «коллеги» учёных из числа партийных певчих от коммунистической истории не поворачивается язык) восприняли партийно-чекистский налёт на Академию наук так: «Все старые известные имена, — фиксировал в своем дневнике историк партии С. А. Пионтковский, — Платонов, Любавский, Готье, Рождественский, Бахрушин — со всеми своими присными сидят в ГПУ за организацию монархического заговора. Эти старички готовили монархический переворот, добывали оружие, думали о свержении советской власти. У них имелась связь с Андреем Владимировичем, великим князем и немецкими фашистами, «Стальным шлемом» и с какими-то захудалыми немецкими учёными. Больше эта группа, по-видимому, работала по шпионской работе и была использована иностранцами с этой целью»17.

Видится такая картина: вооружённые до зубов Платонов, Любавский, Готье, Рождественский, Бахрушин, мучимые одышкой, хватаясь за сердце, спешат захватить почту, телеграф, телефон, вокзалы и ГПУ.

Однако оно того стоило: по сведениям чекистов, С. Ф. Платонову был обещан пост премьер-министра, а Е. В. Тарле — министра иностранных дел.

А в сентябре 1933 года было заведено «Ленинградское дело РНП» («Российской национальной партии» — Б. К.), по которому арестовано 37 человек, в основном этнографов и искусствоведов. Арестованные по «ленинградскому делу» обвинялись, в частности, в том, что «вели широкую национал-фашистскую пропаганду панславистского характера, широко используя в этих целях легальные возможности научной и музейной работы», создавали и сохраняли экспозиции залов, посвящённых русскому искусству дореволюционного периода, которые «тенденциозно подчеркивали мощь и красоту старого дореволюционного строя и величайшие достижения искусства этого строя»18. Арестован был и выдающийся русский архитектор П. Д. Барановский.

Попали в число «заговорщиков из РНП» и ещё шестеро: три геолога и гидролога и три химика. Следует подчеркнуть, что за исключением нескольких человек, — в частности, В. В. Сегеркранца, М. Л. Шиллинга, В. Э. Розенмейера, — все арестованные носили славянские фамилии. Как подчёркивают современные исследователи, подключение к делу давно обрусевших немцев давало возможность говорить о «германских нитях» и, более того, о «фашистском заговоре»19.

В обвинительном заключении указывалось, что контрреволюционная национал-фашистская организация РНП ставила целью свержение советской власти и установление в стране фашистской диктатуры.

По «ленинградскому» делу было осуждено 35 человек, а сразу же после вынесения приговора были арестованы академики М. С. Сперанский и В. Н. Перетц. 16 июня они были приговорены особым совещанием при коллегии ОГПУ к трём годам ссылки. Очевидно, сыграло свою роль обращение родственника М. С. Сперанского — главного кремлёвского врача-педиатра Г. Н. Сперанского — к И. В. Сталину.

В 1937–1938 годах многие из осуждённых по делу РНП были вновь арестованы и расстреляны. В их числе Л. А. Дурново — создательница школы советских копиистов произведений древней живописи, и Н. В. Малицкий — крупнейший специалист в области византийского и русского искусства.

Этим дело не ограничилось. В «новых исторических условиях» — прихода к власти в Германии нацистов — ОГПУ открыло «Дело сотрудников Центральных государственных реставрационных мастерских (ЦГРМ)».

На допросах обвиняемые фотограф-любитель А. Т. Лебедев и живописец-реставратор Д. Ф. Богословский признались в «преступлениях». А. Т. Лебедев — в том, что «фотографировал преимущественно места слома церквей, соборов и других памятников старины, причём фотографировал их так, что фотоснимки являлись наглядным пособием некультурности большевиков и Советской власти в целом, не способных ничего построить нового и разрушающих старое». Д. Ф. Богословский — что «никогда не терпел и не терплю насилия, то есть того, что я вижу при современном строе». А именно: «Советская власть насильственно уничтожает религию и всё с нею соприкасающееся (церкви, монастыри), воспитывая молодёжь в антиморальном большевистском духе. Большевики уничтожают всё, связанное с прошлым, в том числе и памятники старины (Варварские ворота, церковь Николая Чудотворца «Большой крест», попытки снести Сухареву башню и т. д.), чем лишают подрастающее поколение воспитания героикой и пафосом старины, необходимого для привития чувства национальной гордости». «Без такого чувства, — зафиксированы в протоколе допроса его слова, — ни одна нация не может существовать и прогрессировать»20.

В 1935 году культуртрегерами НКВД было заведено дело «Немецкой фашистской организации (НФО) в СССР». Как указывалось в обвинительном заключении, «ячейки организации выявлены в Москве, Ленинграде, Саратове, Ярославле и Крыму». Всего по делу арестовано и привлечено к уголовной ответственности 140 человек, в основном советских немцев.

Кроме того, была арестована группа лиц — литературоведов и искусствоведов, бывших сотрудников Государственной академии художественных наук, закрытой в 1930 году как «некоммунистическое учреждение» — по обвинению в создании «ячейки русских фашистов». В их числе: писатель, литературовед, переводчик М. А. Петровский, замечательный глубокий философ Г. Г. Шпет, искусствовед А. Г. Габричевский, профессор Б. И. Ярхо, литератор и переводчик В. Н. Дружинина.

Они обвинялись в связях с «руководителем закордонного центра русской фашистской партии» кн. Н. С. Трубецким и участниками «Российской национальной партии» (Н. Н. Дурново и др.).

По признанию А. Г. Габричевского, в беседах обвиняемых высказывались также и националистические взгляды. В частности, М. А. Петровский, стоящий на позициях русского национализма, ставил вопрос о том, что «на русской интеллигенции лежит задача отстоять русскую самобытную культуру от варварского разрушения её большевиками. Этот вопрос особенно остро дебатировался в период слома и сноса Сухаревой башни, Китайгородской стены и других исторических памятников»21.

Г. Г. Шпету, А. Г. Габричевскому, Б. И. Ярхо вменялось в вину «участие в составлении фашизированного Большого немецко-русского словаря» (к следственному делу приобщён документ, озаглавленный «Политическая экспертиза», в котором отмечается: «Политико-идеологический уровень словаря явно неудовлетворительный. Соответствующий по построению материал не соразмерен с общим объёмом словаря и политически недостаточно заострён, обнаруживая ряд промахов, ввиду буржуазно-либеральных и местами даже фашистских толкований и пробелов, как то: недостаточное отражение роли и значения “эпохи” установления монопольно-финансового капитала и фашизации государства с одной стороны и победы пролетарской революции — с другой»)22. М. А. Петровский обвинялся в «организации широкой пропаганды фашизма путём фашизации немецко-русских словарей». Г. Г. Шпету было также предъявлено обвинение в том, что «будучи одним из руководителей Государственной Академии художественных наук, вёл активную борьбу с коммунистическим влиянием в области искусствоведения»23.

«За время своего приезда из-за границы привёз полученную им от Трубецкого Н. С. нелегальную евразийскую литературу, в частности, сборник Трубецкого «К проблеме русского самопознания». Распространял и популяризировал этот сборник среди участников организации и лиц, намеченных к вербовке»24.

Продолжение следует

КУРКИН Борис Александрович,

писатель, доктор юридических наук

Примечания:

1 Дневник историка С. А. Пионтковского (1927−1934) / Отв. ред. и вступ. статья А. Л. Литвина. Казань: Казанский государственный университет, 2009. — С. 312.

2 Пришвин М. М. Дневники. 1930–1931. Книга седьмая / Подгот. текста Л. А. Рязановой, Я. З. Гришиной; Коммент. Я. З. Гришиной; Указат. имён Т. Н. Бедняковой. — СПб.: ООО «Изд-во “Росток”», 2006. — С. 571, 572.

3 Там же — C. 143.

4 Цит. по: Пожидаев А. А. Превращение ВЧК в «боевой отряд партии». // «Вестник Воронежского института МВД России» № 4, 2008. — С. 45.

5 Там же — С. 45.

6 Пришвин М. М. Дневники. 1930–1931. Книга седьмая / Подгот. текста Л. А. Рязановой, Я. З. Гришиной; Коммент. Я. З. Гришиной; Указат. имён Т. Н. Бедняковой. — СПб.: ООО «Изд-во “Росток”», 2006. — С. 11.

7 Там же — C. 11.

8 Милюковъ П. Н. Величiе и паденiе М. Н. Покровскаго (Эпизодъ изъ исторiи науки въ СССР) // Современныя записки. Общественно-политическiй и литературный журналъ. LXV, 1937. Парижъ. С. 369.

9 Дневник историка С. А. Пионтковского (1927−1934) / Отв. ред. и вступ. статья А. Л. Литвина. Казань: Казанский государственный университет, 2009. — С. 278–279.

10 Там же — С. 404.

11 Там же — С. 430.

12 Там же — С. 433.

13 Там же — С. 485.

14 Там же — С. 455.

15 Там же — С. 193.

16 Там же — С. 192.

17Там же — С. 362.

18 Просим освободить из тюремного заключения (письма в защиту репрессированных). — М.: Современный писатель, 1998. — С. 181.

19 Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Дело славистов». 30-е годы. М.: Наследие, 1994. — С. 7.

20 Просим освободить из тюремного заключения (письма в защиту репрессированных). — М.: Современный писатель, 1998. — С. 184.

21 Там же — С. 185.

22 Там же — С. 186.

23 Там же — С. 186.

24Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Дело славистов». 30-е годы. М.: Наследие, 1994. — С. 74.


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru