Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№4, Апрель 2019

КОНТЕКСТ

Борис КУРКИН
Живое и нежить

 

Продолжение. Начало в № 1, № 3, 2019.

Итак, в 1935 году были арестованы бывшие сотрудники Государственной академии художественных наук, закрытой в 1930-м как «некоммунистическое учреждение» по обвинению в создании «ячейки русских фашистов». Среди арестованных: писатель, литературовед, переводчик М. А. Петровский; замечательный глубокий философ Г. Г. Шпет; искусствовед А. Г. Габричевский; профессор Б. И. Ярхо; литератор и переводчик В. Н. Дружинина.

Они обвинялись в связях с «руководителем закордонного центра русской фашистской партии» князем Н. С. Трубецким и участниками «Российской национальной партии» (Н. Н. Дурново и др.).

Следствием было «установлено, что до 1932–1933 года основную поддержку русский фашизм за границей и «РНП» в Советском Союзе получали от реакционных французских правительственных кругов.

С ростом фашистского влияния в Германии РНП переориентировалась на германские фашистские круги. Одновременно не порывались и старые связи с французскими и чешскими контрреволюционными кругами. <…> Членами организации проводилась большая работа по созданию повстанческих ячеек на периферии под видом кружков «друзей музеев» и кружков краеведения. <…> Под видом сбора образцов для выставки в музеях члены контрреволюционной организации получили для последней из разных источников, в том числе военно-артиллерийского музея около 240 винтовок, обрезов и револьверов, ручные гранаты и один пулемёт...

«РНП» через ячейки в Ленинградских научно-исследовательских институтах и учреждениях Академии наук СССР вела широкую вредительскую деятельность, срывая и тормозя научно-исследовательские работы, имеющие общегосударственное и оборонное значение»1.

Кстати, Н. Н. Дурново был академиком Белорусской Академии наук, откуда он был исключён как «социально чуждый элемент». О том, что дело было сфабриковано, причём весьма топорно, свидетельствует тот факт, что многие проходившие по нему умерли в почёте и славе ещё при жизни Сталина, а кто-то и после его смерти. О том, что открытие дела было инициативой «органов», свидетельствуют факты их обращения к Сталину за инструкциями. В результате вышняя власть сочла новый погром Академии наук (по делу проходил даже ни разу не вызывавшийся на допрос В. И. Вернадский!) нежелательным.

1 июля 1935 года Военная коллегия Верховного суда СССР рассмотрела ещё одно дело — «Немецкой фашистской организации». Во главе её следствием была поставлена профессор Московского педагогического института новых языков Е. А. Мейер. Она обвинялась в шпионаже в пользу Германии, пропаганде фашизма, составлении «фашизированного» Большого немецко-русского словаря. Ближайшим помощником Е. А. Мейер следствием был выведен старший научный сотрудник Государственного словарно-энциклопедического издательства А. Г. Челпанов, который обвинялся в руководстве «контрреволюционной» ячейкой среди сотрудников редакции иностранных словарей, пропаганде германского фашизма при издании «Большого немецко-русского словаря» и систематической пропаганде террора в отношении руководителей Советского правительства. Военная коллегия приговорила Е. А. Мейер и А. Г. Челпанова к расстрелу.

Приговоры прочим участникам были по тогдашним временам необыкновенно мягки. Однако в 1937 году высланные в Томск М. А. Петровский и Г. Г. Шпет были приговорены к расстрелу по обвинению в участии «в офицерской кадетско-монархической контрреволюционной организации»2.

Следователи НКВД то ли забыли, то ли не знали, то ли не желали знать, что кадеты всегда были ярыми противниками и ненавистниками монархии в России.

Минин и Пожарский

7 ноября 1941 года Сталин произносит на параде знаменитую речь перед уходившими с парада в бой красноармейцами. Она завершается словами: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»3.

Жизнь Минина и Пожарского в советской истории — яркий показатель вынужденной эволюции сознания большевистских лидеров.

Нижегородский мещанин Кузьма Минич Минин-Сухорук и князь Дмитрий Михайлович Пожарский не давали покоя пропагандосам. Призывы снести памятник Минину и Пожарскому, установленный в 1818 году на Красной площади, стали особенно громкими в 1930-м. Причины мощной кампании именно в тот год теряются во тьме времён. Формально она была связана с планом реконструкции Красной площади, намеченной на 1931 год.

В 1930 году в Нижнем Новгороде был уничтожен Спасо-Преображенский собор, в котором похоронили К. М. Минина, а в 1933 году — мавзолей в Спасо-Евфимиевом монастыре в Суздале, где покоился прах Д. М. Пожарского. Монастырь был превращён в тюрьму особого назначения. По иронии судьбы вместе с иными идейными большевиками в этой тюрьме томился в ожидании расстрела «автор» комсомола, один из его основателей и руководителей, а также идейный борец с ненавистным прошлым — Лазарь Шацкин. Он стал персонажем Краткого курса истории ВКП(б) в качестве одного из «право-левацких уродов»4, а в истории России — как стойкий и несгибаемый культурпогромщик.

В известной песне тогда пелось: «Церкви и тюрьмы сравняем с землёй!». Но вот незадача: церкви были порушены, а тюрем стало решительно не хватать.

Правду сказать, вождь тоже приложил руку к созданию и внедрению в массовое сознание образа «отсталой и тёмной» России. «История старой России состояла, между прочим, в том, — писал он, — что её непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно... Они били и приговаривали: «ты убогая, бессильная» — стало быть, можно бить и грабить тебя безнаказанно»5.

У слушателя или читателя таких пассажей невольно возникала мысль: «Что же за страна такая незадавшаяся?». В результате «мобилизационный эффект» речи шёл на убыль и вытеснялся историческим пессимизмом.

Новые смутьяны проявили себя как мстительные потомки интервентов-поляков: могилы Минина и Пожарского осквернили и разбили, а храм в честь Казанской Божией Матери, что на Красной площади в Москве стоял, порушили и возвели на его месте общественный туалет. И не только поляков, но и французов образца 1812 года. Свидетельством тому стало разрушение на Бородинском поле памятника Героям Отечественной войны 1812 года и даже могилы П. И. Багратиона. То была настоящая смердяковщина, хотя едва ли все эти красные вандалы читали Достоевского. В общем, вели они себя не как люди на своей земле, а как оккупанты. Это всё, что нужно знать о большевизме и комсомоле.

Одним своим бытием в русской истории Минин и Пожарский отравляли жизнь захватившим власть пламенным революционерам. Идейно-теоретическую базу под «разоблачение» героев, с именами которых связывается конец русской Смуты, подвёл, как минимум, в 1921 году историк-большевик М. Н. Покровский. В том году была выпущена его работа «Русская история в самом сжатом очерке» (1868–1932 гг.) — первый советский учебник истории. Невероятно популярный в 1920-е годы, он только при жизни автора (то есть с 1921 по 1932 год) был издан десять раз. С 1932 по 1934 год — пять раз.

Эта книга сыграла огромную роль в становлении и распространении нового концептуального подхода к истории — марксистского, сформировала взгляды не одного поколения советских людей. И каждой книге Покровского уместным было бы предпосылать эпиграф: «Россия — тюрьма народов». Бестрепетное «Россия — сука!» родилось, точнее сказать, открыто было позже.

Хотелось бы предоставить слово тем, кто хорошо знал этого человека. О Покровском высказался уже в эмиграции, в Париже, его бывший преподаватель П. Н. Милюков: «Покровский, один из самых младших участников, обычно угрюмо молчал и всегда имел какой-то вид заранее обиженного и не оценённого по заслугам. Я думаю, здесь было заложено начало той мстительной вражды к товарищам-историкам, которую он потом проявил, очутившись у власти. Покровский показал себя, как мы видели, «непримиримым борцом за марксистско-ленинскую теорию и за большевистскую партийность в науке»6.

В свою очередь, идейный большевик С. А. Пионтковский написал о Покровском так: «Как большевик из профессорской среды Покровский принёс в партию две вещи: неуклонное презрение и ненависть к профессуре, великолепное знание этой научной среды, отсутствие всякого фетишизма перед ней и прекрасное знание науки. Он прошёл у Виноградова хорошую школу.

То, что он пришёл к пролетариату из интеллигенции, сказалось на всей его жизни. Это был мелкобуржуазный революционер, но революционер настоящий. Как мелкий буржуй он больше всего ненавидел мелкую буржуазию и буржуазию и стоял всегда налево. Ему не хватало рабочей выдержки и постепенности. Историк у него портил политика, а политик портил историка, и фактически он умер, не бывши ни историком, ни политиком, хотя и внёс в историческую науку очень много и, несомненно, является историографической фигурой. Это был человек с большими способностями, остроумный и парадоксальный. В личной жизни — я знал его уже после революции, начиная с 1920 года — это был самодур и рабовладелец. Он не уважал людей и страшно ценил то политическое положение, которое имел. За него он держался зубами, в кровь грызся за увеличение и укрепление своего положения. Зам. наркома, одобренный и поддержанный на этом посту Лениным, он зубами держался за Наркомпрос и только в годы смертельной болезни, когда он фактически уже вышел из строя, он получил звание члена Президиума ЦКК лишь для того, чтобы своим умирающим авторитетом удержать и опрокинуть авторитет Ярославского.

В политике он не имел своей линии. <…> Лично, как человек, я не думаю, чтобы он в ком-нибудь оставил хорошие воспоминания. По крайней мере, у меня, знавшего его более 12 лет, ни одной хорошей черты о нём как о человеке не сохранилось. <…> Он был непримирим к врагам рабочего класса. Буржуазию он буквально готов был загрызть зубами»7.

В 1929 году, благодаря мощному давлению на академиков, историка-большевика избрали в действительные члены Академии наук. Старые академики знали Покровского с давних пор и называли его не иначе как «гнусом»8, «влюблённым в себя квазимодо»9, «подлецом»10и т. д.

В 1932 году — через три года после своего избрания в АН — он отошёл в мир иной без посторонней помощи. С. А. Пионтковский записал в своём дневнике: «…наконец умер Покровский. Хоронили торжественно, гроб несло всё Политбюро. На похоронах присутствовало всё правительство, а к Кремлёвской стене даже Сталин помогал поднести урну»11. <…> Покровский помер, решили поставить ему памятник на Крымской площади, а о нём сейчас уже позабывают, а через полгода совсем забудут и на будущий год, если будет время, вдрызг проработают…»12.

Так оно и вышло. Правда, чуть позже.

Покровский, за неимением ничего более путного, стал культовой фигурой, а имя его было присвоено Московскому университету. Но ничто не вечно в условиях обострения классовой борьбы: 27 января 1936 года в «Правде» и «Известиях» было помещено официальное сообщение «В Совнаркоме Союза ССР и ЦК ВКП(б)».

«В постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 26 января 1936 года указывалось на то, что среди некоторой части наших историков, особенно историков СССР, укоренились антимарксистские, антиленинские, по сути дела, ликвидаторские, антинаучные взгляды на историческую науку. Совнарком и ЦК ВКП(б) подчёркивают, что эти вредные тенденции и попытки ликвидации истории как науки связаны в первую очередь с распространением среди некоторых наших историков ошибочных исторических взглядов, свойственных так называемой «исторической школе Покровского».

Сложившаяся в 1920-е годы обширная школа Покровского была объявлена «вредительской», «антиленинской» и т. д. Книги Покровского, в которых история России чернилась и охаивалась, стали изыматься из библиотек. Вынимать из Кремлёвской стены его прах, правда, не стали, зато с 1937 года МГУ перестал носить его имя, а в 1940 году университету было присвоено имя М. В. Ломоносова.

Как пишет в своих воспоминаниях дочь известного меньшевика В. О. Цедербаума историк-медиевист Е. В. Гутнова, «в 1936 году начался открытый поход на Покровского и его школу. Властителя дум, который, на его счастье, к этому времени уже умер, грубо низвергли с пьедестала. Все его взгляды и концепции подверглись безжалостной критике, он сам был обвинён в фальсификации истории. Появилось несколько сборников, «разоблачающих» его как врага марксистского понимания истории, причём в этих сборниках вынуждены были принять участие (а может быть, сделали это добровольно) его самые ближайшие ученики и последователи — М. В. Нечкина, А. М. Панкратова, профессор С. М. Дубровский и многие другие. (Для нас, начинающих историков, это стало первым уроком, продемонстрировавшим, сколь превратна судьба крупного учёного, с чем потом приходилось встречаться неоднократно.) В свою очередь противники Покровского, которых он в течение долгих лет преследовал и третировал как «буржуазных учёных», Б. Д. Греков, С. В. Бахрушин, К. В. Базилевич и многие другие выдвинулись на первое место, получили звание историков-марксистов, а их работы сделались достоянием марксистской науки»13.

Несмотря на то, что многих, включая Гутнову, коробила «брутальность» этого переворота и отречение учеников от некогда столь почитаемого учителя, в целом, как пишет она, «большинство было довольно такой реабилитацией истории как науки. Этот «переворот» имел определённое положительное значение, открыв путь для возврата к серьёзному, углублённому изучению исторических источников, покончив с грубой вульгаризацией, когда, например, движение декабристов объяснялось тем, что его участники были заинтересованы в вывозе хлеба за границу»14.

Но вернёмся к Минину и Пожарскому.

«Нижегородский купец Минин, — писал в своём учебнике Покровский, — стал собирать ополчение «для освобождения Москвы от поляков и иноверцев» (издевательские кавычки Покровского. — Б. К.), и притом — в том-то и состояла его гениальная мысль — стал обещать тем, кто пойдёт в это ополчение, такое жалованье, какого в прежнее время не получала и царская гвардия. Простым рядовым служилым людям обещали столько, сколько раньше не имели гвардейские офицеры. Немудрено, что такая мера привела, как рассказывают современники, к полному согласию между помещиками и купцами с одной стороны и мелкими служилыми людьми и казаками позажиточнее — с другой. Те увидели, что служить имущим классам куда выгоднее, нежели якшаться с народной массой и помогать демократической революции, которая явно шла на пользу беднякам и не сулила никому никакого богатства»15.

Народное ополчение Минина и Пожарского историк Покровский называл не иначе как «помещичьей армией»16.

Резюме историка-марксиста было таким: «В лице Минина и Пожарского одержали победу помещичье землевладение и торговый капитал»17. А теперь спросим себя, какой же вывод мог сделать вихрастый и пылкий комсомолец-безбожник, борец с мировыми буржуями, прочитав сей труд товарища академика?

Покровский заложил основу чисто советского восприятия истории России, для которого всё, бывшее до октября 1917 года, являлось беспросветной тьмой, а после октября того же года — светлым настоящим и лучезарным будущим. Это мироощущение отлилось позже в известной пионерской песенке: «Наша родина — Революция. Ей единственной мы верны!»

27 августа 1930 года в газете «Вечерняя Москва» под псевдонимом «В. Садко» выходит статья В. И. Блюма «Пора убрать исторический мусор с площадей!». В ней, в частности, говорилось: «В Москве, напротив Мавзолея Ленина, и не думают убираться восвояси «гражданин Минин и князь Пожарский» — боярского торгового союза, заключённого 318 лет назад на предмет удушения крестьянской войны, восстания трудящихся против феодальных угнетателей».

Спустя несколько дней его поддерживает на страницах «Комсомольской правды» Дж. Алтаузен:

Я предлагаю Минина расплавить,

Пожарского. Зачем им пьедестал?

Довольно нам двух лавочников славить,

Их за прилавками Октябрь застал.

Случайно им мы не свернули шею.

Я знаю, это было бы под стать.

Подумаешь, они спасли Рассею!

А может, лучше было б не спасать?

Явилась муза — в красной косынке, с папироской во рту и стаканом в руке — и Демьяну Бедному, надиктовав ему очередной агитматериал:

На краски октябрьского чудо-парада,

Ухмыляяся, бронзовым взором глядят

Исторически два казнокрада (???!!! — Б. К.).

Никакой тут особенно нет новизны,

Патриоты извечно по части казны,

Неблагополучны.

Патриотизм с воровством неразлучны.

Напомним, что само слово «патриот» в те былинные годы было ругательным, контрреволюционным, а за обвинение в патриотизме легко можно было получить срок.

Муза Демьяна была неуёмна:

Крепкий Минин стоит раскорякой,

Перед дворянским кривлякой,

Голоштанным воякой,

Подряжая вояку на роль палача.

И всем видом своим оголтело крича:

— В поход, князь! На Кремль!

Перед нами добыча!

Кричит с пятернёю одной у меча,

а другой пятернёю тыча,

На гранитный надгробный шатёр Ильича!!!

Весьма примечательно: придворному виршеплёту Придворову виделось, что патриоты Минин и Пожарский призывают в поход на Кремль. Наверняка подобное чудилось не одному ему. И это писал человек, выдававший себя за сына знаменитого К. Р., великого князя Константина Константиновича Романова и графини Клейнмихель18.

Особенно неистовствовала комсомольская молодёжь. Однако требовавшим сноса памятника не повезло. Молодёжь поддержал первый секретарь Московского губкома, затем обкома ВКП(б) К. Я. Бауман. А его взяли и сняли «за троцкизм». Новый начальник Москвы Л. М. Каганович решает использовать кампанию как повод для расправы с троцкистским охвостьем. В результате памятник Минину и Пожарскому устоял.

Будем, однако же, объективны и признаем одну страшную вещь: к такому тотальному отрицанию России российская публика, и в первую очередь её интеллигенция, шла давно. Как минимум, со времён чахоточных мыслителей, «революционных демократов» Белинского, Добролюбова и всероссийского пошляка и нигилиста Писарева, которых (особенно последнего) так любил Ильич. Не говоря уже о Чернышевском, вдоль и поперёк его «перепахавшем». И не одного Ульянова, а едва ли не всю русскую интеллигенцию, что отразил в романе «Дар» В. В. Набоков.

«У нас нет совсем мечты своей родины, — с горечью и раздражением констатировал В. В. Розанов. — И на голом месте выросла космополитическая мечтательность.

У греков есть она. Была у римлян. У евреев есть.

У француза — «сhere France», у англичан — «Старая Англия». У немцев — «наш старый Фриц». Только у прошедшего русскую гимназию и университет — «проклятая Россия».

Как же удивляться, что всякий русский с 16 лет пристаёт к партии «ниспровержения государственного строя».

Щедрин ещё смеялся над этим: «Девочка 16 лет задумала сокрушение государственного строя. Хи-хи-хи! Го-го-го!».

Но ведь Перовская почти шестнадцати лет командовала «1 марта». Да и Розанов отлично всё это знал. «Почитав у вас об отечестве, десятилетний полезет на стену. У нас слово «отечество» узнается одновременно со словом «проклятие»19.

И ещё: «Кто любил Англию, — отмечает он 11 августа 1915 года, — называется Питтом, а кто любит Россию — называется «потреотами», черносотенниками (выделено мной. — Б. К.), зубрами»20.

«А в центре всего оклеветание Государя — духовное, внутреннее — и составляет всё, составляет «помешательство русской истории», от которой нет просвета и из которого не видно выхода»21.

И потому вывод Розанова был предельно чёток: «Пока не передавят интеллигенцию — России нельзя жить.

Её надо просто передавить.

Убить»22.

Так что красная гопота, требовавшая, свистя и гикая, сносов памятников героям святым и героям минувшего, шла по столбовой дороге, проложенной предшествующими поколениями. Но и то: её вожди, за исключением, пожалуй, Сталина и Каменева, едва ли превосходили по своему культурно-нравственному уровню несчастных комсомольцев. Спрашивается, каков был культурный уровень Бухарина или Дзержинского? Что любили они, что было им дорого?

Как относился к этой публике лично Сталин? В личном и не предназначавшемся первоначально для публикации письме к такому же хаму (в библейском смысле слова хаму), как и прочие культур-гопники, вождь назвал одного из таких — активного руководящего деятеля РАППа и потомственного стихоплёта Лелевича — «не связанным ни с рабочим классом, ни со своим народом выродком»23.

Однако личное отношение Сталина к разрушительным для культуры процессам и оголтелым ниспровергателям культуры не значило на тот момент ровным счётом ничего. Да и не могло ничего значить.

О Минине же и Пожарском заговорят в народе в 1941-м.

23 августа 1941 года М. М. Пришвин записывает в своём дневнике: «Прошло два месяца войны. Враг на пороге у всех жизненных центров страны. Простые люди ждут переворота («Минина и Пожарского»). Если только найдутся ещё Минины и Пожарские»24.

Народ помнил своих героев. Теперь настала очередь вождей вспомнить спасителей Отечества.

Контрреволюция по-революционному

Американский историк-славист Д. Л. Бранденбергер отмечает в своей книге, что «для партийной верхушки 1930-х годов на передний план вышел своего рода прагматизм; стало ясно, что утопичный пролетарский интернационализм, определявший советскую идеологию в течение первых пятнадцати лет, на самом деле практически свёл на нет все попытки мобилизовать общество на индустриализацию и войну. В поисках более сильной вдохновляющей идеи Сталин и узкий круг его приближённых в итоге остановились на русоцентричной форме этатизма как на самом действенном способе поддержать государственное строительство и достичь массовой лояльности режиму»25.

Задача, вставшая перед вождём, была двоякой: историческое воспитание подрастающего поколения и историческое перевоспитание поколения, выросшего на марксистской нежити. Для выполнения первой задачи требовалось написать учебник истории, для второй — использовать самое важное из искусств — кино. Впрочем, без соответствующей наполненности массовой культуры ни о каком нормальном развитии общества и речи быть не могло. Так что воспитывать и/или перевоспитывать нужно было всех.

Тревога за будущее нарастала, а время — главнейший ресурс государственного бытия — поджимало. В 1934 году Сталин предложил восстановить в университете исторический факультет. Начинать приходилось с главного — с подготовки кадров воспитателей.

Незадолго до своей смерти начальник Ленинграда «Мироныч» успел переобуться на лету: «Надо начать учить людей по-настоящему, как учили, — поучал он однопартийцев и беспартийных, — не бойтесь старого, по-моему, можно очень многое оттуда позаимствовать. Речь идёт о школе. <…> Это вопрос — если просто и прямо сказать — жизни и смерти, то есть вопрос нашего дальнейшего развития. Они (новое поколение строителей социализма. — Б. К.) ничего не знают из старого, это старое проклятое они знают очень плохо. <…> Их надо воспитывать, как, откуда мы вышли, как надо строить и т. д. Сидит ЦК и занимается каждым учебником в отдельности, чтобы действительно подвести настоящую идеологическую базу под эту нашу низшую и среднюю школу».

История создания учебника истории — отдельная тема для докторской диссертации. И не одной. Отметим лишь, что ряд авторов первых вариантов учебника (всего их набралось 46) были вскоре расстреляны. Но не за их учебники. Или, по крайней мере, не только за них: просто так расположились на небесах планеты.

Первую премию жюри решило не присуждать. Получивший вторую премию учебник профессора А. В. Шестакова понравился Сталину, и вождь засел за его редактирование. В результате высочайшей правки образ Российской Империи становился если не вовсе положительным, то как минимум нейтральным. Теперь можно было любить Родину, а за слово «патриот» перестали водить на верёвке в органы. Разумеется, все идеологические реверансы и неуклюжие расшаркивания были сделаны.

Так проводилась линия на реабилитацию России: не «Россия — международный жандарм», а «царизм — международный жандарм». Если бы не негативная коннотация слова «жандарм» в либеральном, а позже советском словоупотреблении, то выглядело бы это выражение вполне пристойно, ибо жандарм есть страж порядка, и Россия, таким образом, представала в виде стража международного порядка.

Все неблаговидные с марксистской точки зрения внешнеполитические действия России были поставлены в вину царизму, да и характеристика царизма тоже была смягчена. Одним словом, отменять марксизм никто и не собирался. Учебник Шестакова был издан колоссальным тиражом и вскоре поступил во все школы страны.

А в университеты была возвращена старая московско-петербургская профессура, вернее, те, кто выжил. Историки — Е. В. Тарле, С. Б. Веселовский, Ю. Готье, правовед С. Ф. Кечекьян. «Бывшие» и «ненадёжный элемент». Им, конечно же, пришлось перекладывать свои научные труды цитатками из «классиков», однако дело было сделано.

Революционная реакция

Все мы теперь знаем, какое значение придавалось в СССР киноискусству, и что знаменовал собой выход в свет ставших классическими фильмов. Это «Пётр Первый», «Александр Невский», опера «Жизнь за Царя», правда, под новым титлом — «Иван Сусанин». Знаем, с каким энтузиазмом, благодарностью и гордостью за свой народ и свою историю были встречены советскими людьми эти вышедшие в свет по воле Сталина фильмы и постановки.

Благодарные письма зрителей и их восторженные отзывы были важным признаком естественного возврата организма, желающего жить. Его крутого разворота от самоумерщвления нежитью идеологии к русской истории, русскому патриотизму. Это означало, по сути, возврат блудного сына из страны далёкой, где надобно пасти свиней для последующего вселения в них бесов, в семью, к отцу.

Но все ли знают, какую негативную реакцию вызвали эти произведения в среде идейных ортодоксов и лукавых критиков?

Критика придиралась к мелочам, наподобие того, как нынешние интернет-специалисты возмущаются, что в вышедшем на экраны фильме показан «танк не той системы», а заклёпок на нём меньше положенного. В том и состояло лукавство, что выразить то, что хотелось, у критиков не хватало духу, но вволю было чувства самосохранения.

В январе 1939 года театральный критик В. И. Блюм — коренной одессит и член партии с момента своего рождения, — пишет письмо товарищу Сталину, в котором говорит о том, что в современном советском киноискусстве «характер социалистического патриотизма <…> иногда и кое-где начинает у нас получать все черты расового национализма. <…> [Наши люди] не могут понять, что бить врага-фашиста мы будем отнюдь не его оружием (расизм), а оружием гораздо лучшим — интернациональным социализмом». Блюм подвергал жёсткой критике всё большую зависимость массовой культуры от системы образов, которую он называл «расистской шовинистической отравой». Будучи предельно идейным товарищем, Блюм полагал, что подобное развитие сродни идеологическому перевороту, если не полному предательству дела революции. Он был упорен и шёл до конца, как герой «Бесов» Ф. М. Достоевского с аналогичной фамилией.

Блюм оказался не одинок. На таких же позициях стояла и пресловутая «ленинская гвардия», включая вдову Ильича, отписавшую письмо Сталину. Её чрезвычайно озаботил «антипольский и антигерманский материал», под которым имелись в виду либретто С. М. Городецкого «Иван Сусанин» (памятник народному герою в Костроме был уничтожен менее чем через год после Октябрьского переворота), «Богдан Хмельницкий» А. Е. Корнейчука и упоминавшаяся уже нами кинокартина С. М. Эйзенштейна «Александр Невский».

***

И о культуре сугубо. Мало кто помнит или знает, что с 21 февраля по 1 марта 1935 года в Москве прошёл первый Московский международный кинофестиваль. Он стал вторым старейшим после Венецианского. Участвовали более 60 фильмов девяти стран: СССР, США, Великобритании, Франции, Китая, Венгрии, Италии, Польши и Чехословакии. Наши кинематографисты представили «Чапаева» (братья Васильевы), «Юность Максима» (Г. Козинцев и Л. Трауберг), ленту «Крестьяне» (Ф. Эрмлер) и ещё шесть фильмов. Киностудия «Ленфильм» получила за упомянутые работы главный приз — большой «Серебряный кубок».

Среди зарубежных гостей были такие известные мастера, как Р. Клер (Франция), А. Корда (Великобритания), Т. Бентли (США). Интересно, что на этом фестивале третью премию, малый «Серебряный кубок», получили «Три поросёнка» производства студии Уолта Диснея (США).

Большую обзорную статью «Международный смотр кинематографии (К итогам кинофестиваля в Москве)» написал для журнала «Театр. Кино. Жизнь» литературовед и театральный критик Адриан Пиотровский, служивший тогда художественным руководителем киностудии «Ленфильм». Тот самый Пиотровский, который перевёл с древнегреческого все трагедии Эсхила, комедии Аристофана, пьесы Еврипида, Менандра, Софокла, а с латыни — работы Катулла, Плавта, Петрония и прочих золотых авторов. 25 июля 1937 года он был арестован по обвинению в шпионаже и диверсиях, а 21 ноября расстрелян.

Это — к пониманию момента.

Продолжение следует

КУРКИН Борис Александрович,

писатель, доктор юридических наук

Примечания:

1 Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Дело славистов». 30-е годы. — М.: Наследие, 1994. — С. 72.

2 Просим освободить из тюремного заключения (письма в защиту репрессированных). — М.: Современный писатель, 1998. — С. 185–187.

3 Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. Издание пятое. — М.: ОГИЗ. Государственное издательство политической литературы, 1947. — С. 40.

Слова Сталина о «победоносном знамени Ленина» можно было бы расценить как изощрённую издёвку, если бы не существо момента. И действительно, под этим знаменем было заключено два мира, один похабнее другого, и уничтожен — свой же! — победоносный Черноморский флот.

4 История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Под редакцией Комиссии ЦК ВКП(б). Одобрен ЦК ВКП(б). 1938 год. — М.: Издательство ЦК ВКП(б) «Правда», 1938. — С. 313.

5 Сталин И. В. О задачах хозяйственников. Соч. Т. 13. — М.: Государственное издательство политической литературы, 1951. — С. 38–39.

6 Милюковъ П. Н. Величiе и паденiе М. Н. Покровскаго. (Эпизодъ изъ исторiи науки въ СССР). // Современныя записки. Общественно-политическiй и литературный журналъ. LXV, 1937. — Парижъ. — С. 370.

7 Дневник историка С. А. Пионтковского (1927–1934) / Отв. ред. и вступ. статья A. Л. Литвина. — Казань: Казан. гос. ун-т, 2009. — С. 464–465.

8 Анциферов Н. П. Из дум о былом: Воспоминания. — М.: Феникс, Культурная инициатива, 1992. — С. 368.

9 Готье Ю. В. Мои заметки. — М.: ТЕРРА, 1997. — С. 118.

10 Там же.— С. 118.

11 Дневник историка С. А. Пионтковского (1927–1934) / Отв. ред. и вступ. статья A. Л. Литвина. — Казань: Казан. гос. ун-т, 2009. — С. 463.

12Там же. — C. 466–467.

13Гутнова Е. В. Пережитое. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001. — С. 136.

14Там же. — С. 136.

15 Покровский М. Н. Русская история в самом сжатом очерке. Пятое посмертное издание. — М.: Учпедгиз, 1934. — С. 54.

16Покровский М. Н. Русская история. Т. 1. — СПб.: ООО «Издательство «Полигон», 2002. — С. 303.

17 Покровский М. Н. Русская история в самом сжатом очерке. Пятое посмертное издание. — М.: Учпедгиз, 1934. — С. 56.

18Нечаев В. Ненаписанные воспоминания // Минувшее: Исторический альманах. 16. — СПб.: Atheneum — Феникс. 1994. — С. 106. Будь Демьян более культурным человеком, то знал бы, что русский аристократ может ненавидеть Россию (как, например, принявший католичество В. С. Печерин), но в ненависти своей никогда не опустится до хамства. Да и желание Демьяна подчеркнуть своё аристократическое, хотя и бастардное, происхождение должно было бы насторожить бдительного партийного литератора.

19 Розанов В. В. Собрание сочинений. Т. 30. Листва / Под общ. ред. А. Н. Николюкина. — М.: Республика, СПб.: Росток, 2010. — С. 256.

20 Розанов В. В. Мимолётное. Мимолётное 1915-го. Чёрный огонь 1917-го. Апокалипсис нашего времени // Собрание сочинений под общей редакцией А. Н. Николюкина. — М.: Издательство «Республика», 1994. — С. 278.

21 Там же. — С. 256.

22Там же. — С. 292.

23Сталин И. В. Тов. Демьяну Бедному (выдержки из письма). Соч. Т. 13. — М.: Государственное издательство политической литературы, 1951. — С. 27.

Лабори Гилелевич Калмансон (литературный псевдоним — Г. Лелевич (1901–1937). Сын поэта Гилеля Моисеевича Калмансона (1868–1937, псевдоним — Перекати-Поле).

24 Пришвин М. М. Дневники. 1940–1941 / Подгот. текста Я. З. Гришиной, А. В. Киселёвой, Л. А. Рязановой; статья, коммент. Я. З. Гришиной. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2012. — С. 548.

25 Бранденбергер Д. Л. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). — СПб.: Академический проект, Издательство ДНК. 2009. — С. 8.


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru