Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№5, Май 2019

КОНТЕКСТ

Борис КУРКИН
Живое и нежить

 

Продолжение. Начало в № 1, 3, 4, 2019.

«ТИПИЧНЫЕ ПРЕДСТАВИТЕЛИ»

Это понятие, известное всем со школьной скамьи, оказалось на сей раз вполне адекватным для ряда персонажей послереволюционного времени. Такими были В. И. Блюм и Н. К. Крупская, но если бывшего школьного учителя из захолустья, ставшего театральным критиком и цензором, знали немногие, то Крупскую знали все.

В 1930 году историк партии Пионтковский сравнил Крупскую с Дженни Маркс. Вернее, жену Маркса мерил масштабом жены Ленина: «В наше время её (Дженни Маркс. — Б. К.), пожалуй, можно сравнить с фигурой Крупской. И ту застилал свет её мужа, и была, несомненно, крупная личность, и та внесла свою крупную долю в строительство мирового рабочего движения. И на фоне этих грандиозных фигур кажутся какими-то мизерными все те события, которые протекают на нашем историческом фронте»1. Итак, Крупская предстаёт в сознании человека с высшим образованием в качестве «грандиозной фигуры».

Товарищи по борьбе и партии знали её по кличкам «Рыба», «Минога», «Галилей». В популярном некогда фильме «Член правительства» Вера Марецкая говорила: «Вот стою я перед вами, простая русская баба». Это и про Крупскую.

В сущности, она вполне могла стать героиней романов Н. С. Лескова — «На ножах» или «Некуда». Нельзя сказать, что человеческое было ей чуждо. Вот запись, сделанная ею в 1916 году в Цюрихе: «Когда я читала сборник Джона Рида «Дочь революции», мне особенно понравилось, что Рид рисовал проституток не с точки зрения их профессии или вопросов любви, а с точки зрения других их интересов»2.

До конца жизни она выступала в печати, была членом ЦК, ВЦИК и ЦИК СССР, заместителем наркома просвещения и командовала просвещением. Долгие годы возглавляла Главполитпросвет — Главное управление Наркомпроса РСФСР. В 1931 году — сразу же после погрома Академии наук — она стала её почётным членом, попав в компанию М. Планка, Н. Бора и Д. Гилберта, ставших почётными членами АН СССР в то же самое время. Ввели в почётные члены АН и бывшего певца и теоретика террора Н. А. Морозова — субъекта с двойным, если не тройным дном. Тем были отмечены его заслуги в «Шлиссельбургском сидении» и официального хранителя архива «Народной воли».

Энергия Крупской была поистине неуёмной, и порой её заносило в оппозицию и своеволие, так что партии и товарищу Сталину лично не раз приходилось напоминать ей о необходимости блюсти партийную дисциплину и не забываться.

В 1938 году Политбюро даже вынесло постановление, в котором, в частности, отмечалось что тов. Крупская превращает «общепартийное дело — составление произведений о Ленине — в частное и семейное дело, выступая в роли монопольного истолкователя обстоятельств общественной и личной жизни и работы Ленина и его семьи, на что ЦК никому и никогда прав не давал»3.

Крупская и на сей раз отделалась лёгким испугом. Пункт 3 постановления ЦК гласил: «Указать тов. Крупской на допущенные ею ошибки». Всего-то. А в пункте 4 говорилось: «Воспретить издание произведений о Ленине без ведома и согласия ЦК ВКП(б)»4.

Партия, не зная, куда деть вдову вождя, бросила её на фронт просвещения — в Наркомпрос, где она проявила себя как настоящий и принципиальный партиец. В конце 1920-х годов, благодаря тов. Крупской из школьных и публичных библиотек изымались произведения Пушкина5, несмотря на то, что (по её же признаниям) Пушкина любил покойный муж6.

Правда, она ещё утверждала, что Ильич очень любил стихи Демьяна Бедного, которые он слушал в последние месяцы своей жизни. «Но нравились ему больше не сатирические стихи Демьяна, а пафосные»7. Что ж, о вкусах не спорят. Но выводы относительно качества их носителя непременно делают.

Как отмечает А. В. Блюм, «в 1920-е годы прошли три волны так называемой «очистки» библиотек от «контрреволюционной литературы» (1923, 1926 и 1929). По мнению библиотечно-педагогической цензуры Главполитпросвета, в массовых библиотеках не нужны Гомер, Данте, Гёте, не нужны собрания сочинений классиков»8. Из библиотек изымались и уничтожались произведения Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого и даже романы И. А. Гончарова, «не имеющих ничего общего с рабоче-крестьянской массой»9. Переводились в закрытые фонды или уничтожались произведения Н. С. Лескова и И. А. Бунина.

Уничтожались и книги со старой орфографией10. Это было требование начальников от большевистского «политпросвета».

ПОЛИТПРОСВЕТ И ПОЛИТПРОСВЕЧИВАНИЕ

М. М. Пришвин записывает 11 июля 1930 года по поводу ещё одного — актуального — значения этого термина. «Политпросвет. В нашем большевистском социализме не то страшно, что голодно и дают делать не своё дело, а что нет человеку сокровенного мира, куда он может уходить, сделав то, что требуется обществом. <…> Социализм далеко ушёл вперёд и обладает какой-то мало понятной способностью видеть раба насквозь»11. Иными словами, политически просветить человека означает просветить его, как рентгеном, на предмет политической ориентации.

Как справедливо отмечал А. В. Блюм, «Пришвин расшифровывал новодельное слово «политпросвет» не как «политическое просвещение», а как «политическое просвечивание», считал его «политрентгеном», предвосхищая самые страшные позднейшие антиутопии»12.

Начальственные дерзновения усугублялись верноподданной инициативой исполнителей, обусловленной не только желанием выслужиться перед начальством, но и страхом. Так что уничтожение книг было одной из форм, в которой осуществлялся последовательный «Kulturpolitik», и командовала всем этим Крупская. Трудно сказать, знали ли об этом в Германии, однако опыт уничтожения неугодных новой власти книг был повторён, с той лишь разницей, что, устраивая яркий перформанс, немцы не жгли произведения своих классиков (в отличие от своих неистовых предшественников, предпочитавших делать это дело втайне).

Дело доходило до того, что в ряде областей и регионов изымались из обращения брошюры... Молотова, Кагановича и Калинина13. Надо полагать, потому, что к моменту изъятия их брошюр генеральная линия успела сделать очередной разворот-поворот, в силу чего прежние выступления вождей уже не соответствовали актуальным требованиям политического момента.

Основную задачу — свою и партии — Крупская видела в том, «чтобы перевоспитать всё молодое поколение»14. Наставляя его перевоспитателей, она, тёртый партийный калач, умевший различать лишь намечавшиеся политические уклоны и «загибы», билась за идейную чистоту детской литературы, и резолюции её были беспощадны.

8 июля 1930 года М. М. Пришвин записывает в дневнике, глядя на дело рук Крупской (и не только её): «Почему «детство», «любовь» и т. п., напр., почитание стариков, отца и матери — всё это запрещено у нас. Не остаётся больше никакого сомнения, что невежды, негодяи и т. п. не сами по себе это делают, а в соподчинённости духу социальной революции, что все люди, Сталин даже, не знают, что делают, и их co-знание является действительно не знанием, а одержимостью. Так создаётся пчелиное государство, в котором любовь, материнство и т. п. питомники индивидуальности мешают коммунистическому труду. Стоит только стать на эту точку зрения — и тогда все «изуверства» партии становятся целесообразными и необходимыми действиями»15.

Вдова Ильича требовала запрета всех и всяческих мистических сказок. А какая сказка не мистична? «Кот в сапогах»? «По щучьему веленью»? «Щелкунчик»? «Есть сказки, — писала она, — полные мистики, треплющие нервы, запугивающие, извращающие действительность (выделено мной. — Б. К.), внушающие отжившую мораль, разжигающие шовинистические настроения (выделено мной. — Б. К.). <…> Сказка, помогающая понять жизнь, — да. Я всячески за неё. Мистические сказки и повести — ни под каким видом»16.

Несладко приходилось после таких вердиктов и современным авторам, в частности, К. И. Чуковскому. Давно бестрепетный цензор, она умела находить политический подтекст даже в самых невинных, на первый взгляд, детских сказках. Вот, например, её мнение о сказках «Чудо-дерево» и «Туфелька»: «Что вынесут из этих сказочек малыши? Что в порядке вещей, чтобы были буржуйские Мурочки с одной стороны, а с другой — убогие, босоногие Машки. Так было — так будет. Это, во-первых.

Во-вторых, что только чудом можно удовлетворить их потребности в лаптях и валенках. А так как чудес нет, то и удовлетворить потребности ребят в сапогах нельзя.

В-третьих, что удовлетворение сапогами ребят зависит от «Мурочек» и что всё на свете делается из самолюбия.

Но так поймут ребята постарше, а совсем малышки будут поглядывать на деревья, не растут ли там калоши, а всех ребят будут делить на хорошо обутых, «милых», и босоногих, жадных, убогих. Я считаю, что «Чудо-дерево» и «Туфелька» — сказки с двойным дном, и переиздавать их нет надобности»17.

Ещё резче был её отзыв на сказку «Крокодил», опубликованную не где-нибудь, а в газете «Правда» — центральном органе партии. Вот выдержки из неё: «Изображается народ: народ орёт, злится, тащит в полицию, народ — трус, дрожит, визжит от страха («А за ним-то народ и поёт, и орёт…», «Рассердился народ и зовёт, и орёт, эй, держите его да вяжите его. Да ведите скорее в полицию», «Все дрожат, все от страха визжат…»). К этой картинке присоединяются ещё обстриженные под скобку мужички, «благодарящие» шоколадом Ваню за его подвиг. Это уже совсем не невинное, а крайне злобное изображение, которое, может, недостаточно осознается ребёнком, но залегает в его сознании. <…> Крокодил целует ноги у царя-гиппопотама. Перед царём он открывает свою душу. Автор влагает в уста крокодила пафосную речь, пародию на Некрасова»18.

Некую опасную аллюзию Крупская усмотрела и в этих строчках:

Там под бичами палачей

Немало мучится зверей:

Они стенают и зовут

И цепи тяжкие грызут,

Но им не вырваться сюда

Из тёмных клеток никогда.

…Мы каждый день и каждый час

Из наших тюрем звали вас

И ждали, верили, что вот

Освобождение придёт,

Что вы нахлынете сюда,

Чтобы разрушить навсегда

Людские злые города,

Где ваши братья и сыны,

В неволе жить обречены!

«Дальше, — продолжает тов. Рыба, — фабула такая: звери под влиянием пожирателя детей, мещанина-крокодила, курившего сигары и гулявшего по Невскому, идут освобождать своих томящихся в клетках братьев-зверей. Все перед ними разбегаются в страхе, но зверей побеждает герой Ваня Васильчиков. Однако звери взяли в заложницы Лялю, и, чтобы освободить её, Ваня даёт свободу зверям:

Вашему народу

Я даю свободу,

Свободу я даю!

Что вся эта чепуха обозначает? Какой политической смысл она имеет? (Выделено авт. — Б. К.) Какой-то явно имеет. <…> Герой, дарующий свободу народу, чтобы выкупить Лялю, — это такой буржуазный мазок, который бесследно не пройдёт для ребенка»19.

Её политической бдительности могло позавидовать само ОГПУ, идейной безалаберностью и всеядностью не страдавшее. И никто не дерзнул сказать, что Крупская впала в маразм на идейной почве. Наоборот, она сама порой одёргивала усердствовавших не по уму и чину педагогов. Как-то раз она высмеяла учителя, требовавшего, чтобы «ученик определял степень политической грамотности Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны»20. Правда, то случилось в 1926 году, а приговор «Крокодилу» — два года спустя. Так что вектор развития сознания Крупской прослеживался чётко.

В письме к Горькому от 17 июля 1932 года она говорила о своём желании «переделать Жюль Верна, выпустив кой-какие буржуазные рассуждения (Майн-Рид настолько пропитан буржуазно-колониальным духом, что с ним ничего не поделаешь, конечно)»21. В результате издан был Майн Рид в СССР лишь за год до смерти Крупской — в 1938 году.

Ещё одной болью заместителя наркома просвещения было антирелигиозное воспитание детей. И тут бездетная вдова щедро раздавала рекомендации учителям, папам и мамам, как воспитывать детишек в духе агрессивного безбожия.

«Мы часто совершенно недооцениваем, какое сильное впечатление, часто на всю жизнь, оставляет какое-нибудь чувство, пережитое в возрасте 5–7 лет. И надо уметь понять, что может захватить, взволновать ребёнка в этом возрасте. Если ему будут говорить: не надо устраивать ёлки, потому что зря рубят лес, — это его не убедит. Но если ему рассказать, как богатый человек для своего ребёнка — избалованного мальчишки — устраивал роскошную ёлку, а бедного мальчонку, сына рабочего, прогнали в три шеи от окна, чтобы он издали даже не мог смотреть на светящуюся огнями ёлку, — это ребёнка убедит»22.

А вот ещё один пример. «У ребят 5–6 лет уже своя логика. «Как ты смеешь на бабушку замахиваться, тебя бог накажет: рука у тебя отсохнет!». Мальчонка поражён: «Отсохнет?!». И потом весь вечер пристаёт к бабке: «Скоро отсохнет?» — «Скоро». — «Бабушка, почему же не сохнет? Как она сохнуть будет? Тоненькая станет?». Рука не сохнет, и мальчонка убеждается, что бабка врёт и что бог бессилен вмешаться в это дело.

Раз мне пришлось слышать разговор пятилетнего мальчонки с отцом.

Мальчик. Ты говоришь, что врать нельзя?

Отец. Нельзя врать. Никогда не ври!

Мальчик. А сам врёшь!

Отец. Я?!

Мальчик. Да, ты говоришь: бог меня видит, как я шалю.

Отец. Видит.

Мальчик. Вот и врёшь. Он на небе. Как же он через потолок-то видит?

Отец. Ну, ты не рассуждай очень-то!»23.

Стало быть, замахиваться на бабушку и бить её было, с точки зрения Крупской, вполне нормально.

И ещё один пример. «Дети очень наблюдательны. Помню, мать прочитала мне как-то очень распространённое в те времена детское стихотворение «Вечер был, сверкали звёзды, на дворе мороз трещал, шёл по улице малютка, посинел и весь дрожал...».

Стихи мне очень понравились, и я заставляла мать вновь и вновь читать их мне. Стихи кончались словами:

Бог и птичку в поле кормит,

И кропит росой цветок.

Бесприютного сиротку

Также не оставит Бог.

Читая мне стихи, мать упорно стала пропускать конец. То ли она думала, что мне сия философия непонятна, то ли не хотела внушать мысли, что бог в людские дела вмешивается, — не знаю, но эти заключительные слова пропускала. Но было уже поздно»24.

А под конец жизни — в 1938 годуона написала письмо товарищу Сталину, в котором выражала беспокойство и тревогу за рост у советских детишек великодержавного шовинизма25. Поводом для «сигнала» стал выход учебника русского языка.

Очень тревожило её и то, что после принятия сталинской конституции «попам», по её выражению, была предоставлена возможность осуществлять свои гражданские права26. Отсюда — требование «повышения бдительности» и давний тезис о том, что «религия держится силой привычки, остатками темноты (Каков стиль! — Б. К.), поповскими происками»27.

Кручинилась она и по поводу того, что из школьных программ была исключена «История ВКП(б)»28.

Сравнение с прошлым непременно должно быть в пользу настоящего. Это политический императив для того, кто не правил в прошлом, но правит в данный момент.

В 1934 году академик Крупская принялась доказывать Сталину и собравшимся у него историкам, что к концу второй пятилетки в СССР исчезнет разница между физическим и умственным трудом29. Но самое интересное и печальное заключается не в самих бреднях мадам Ульяновой, а в том, что они были перепечатаны без сокращения в 1959–1962 годах в одиннадцати томах.

Крупская была «типичным представителем» «ленинской гвардии», для которой даже постепенный и непоследовательный разворот страны лицом к истории означал предательство дела революции и личную трагедию. И таких крупских в партаппарате было немало. Куда больше, нежели это было допустимо для выживания страны.

Нет, реакция Блюма и Крупской была не просто реакцией выживших из ума марксистов-ленинцев, бредивших плохо переваренными цитатами. Это был симптом. Очередной повод для нападок — явных и скрытых — на Сталина лично. Вождя, санкционировавшего показ «Александра Невского», по существу обвиняли в расизме и изготовлении «шовинистической отравы»! Можно себе представить, что бы стало с рядовым зрителем, вырази он публично подобное мнение. А с Блюмом не случилось ровным счётом ничего. Его тихо спровадили. И не в подвал, а на пенсию. Всего-то.

«Началась, — как писал Блюм, — погоня за «нашими» героями в минувших веках, скороспелые поиски исторических «аналогий», издательства и Всесоюзный комитет по делам искусств берут ставку на всякий «антипольский» и «антигерманский» материал, авторы бросаются выполнять этот «социальный заказ»30.

Это не могло не означать того, что мнение Блюма и Крупской разделяла значительная часть партийной элиты, и с нею приходилось считаться, а не отправлять несогласных на курорты Магадана. Одним словом, жизненно важная задача прекратить погром русской культуры с целью самосохранения оказалась, мягко говоря, весьма непростой. Сталину приходилось лавировать и быть предельно аккуратным.

ЗНАКОМЬТЕСЬ: ТРОЦКИСТ ЖИГАЧЁВ

Наш рассказ о типичных представителях был бы неполным, если бы мы — со слов очевидца — не ознакомились с образом убеждённого троцкиста, а не того, какими признавали себя припёртые к стенке большевистские вожди, пытавшиеся в неуёмной гордыне своей определять генеральную линию.

Его яркий и в меру светлый образ дошёл до нас благодаря воспоминаниям Н. П. Анциферова — культуролога и историка, стоявшего у истоков отечественной урбанистики31.

«До встречи с ним я, дожив до 40 лет, всегда говорил: «Я знаю подлые поступки, но я не знал подлецов». Теперь я встретился с подлецом. Это был широкоплечий малый с выгнутой грудью и руками столь длинными, что, казалось, он мог бы почесать свою пятку, не нагибаясь. Лба почти не было. Совсем питекантроп! На груди его была татуировка — 4 картины: на одной человек с широкой бородой, на другой — с короткой, на третьей — без бороды, но с усами, на четвертой — без усов и без бороды. Он пояснял: это — Маркс, Ленин, Либкнехт и Роза Люксембург.

Дышать с ним одним воздухом было очень тяжело. Интеллигенцию он ненавидел до боли в зубах. Он размахивал руками, словно хотел кого-то схватить и задушить. Так и говорил: «Их всех нужно расстрелять». Нам он говорил, что надеется: мы получим «на полную катушку», т. е. по 10 лет (тогда это был максимальный срок).

Доминирующим объектом его ненависти был Сталин. Однажды в библиотеке в нашем присутствии он разразился проклятиями на голову Сталина и грохотал: «Он своим жирным задом раздавил революцию, ввёл машину голосования» (это выражение я помню точно). Жигачёв за одно только был благодарен Сталину, что он, Жигачёв, униженный до общества контрреволюционеров, всё же не смешан с нами: ему почёт, он как «политический» пользуется дополнительным питанием. Жигачёв говорил, говорил без умолку, его пулемёт трещал беспрерывно. И в библиотеке Жигачёв нашёл, как проявить свою преданность революции. Он поднял крик, что мы не изъяли мистическую книгу «Ад» Данте.

Но не нас освободили от его общества, а его от нашего. Однажды в библиотеке, в присутствии гепеушника-библиотекаря (в форме!), он разразился такими проклятиями Сталину, что библиотекарь оторопел, съёжился. Видимо, сообразил, что допустил нечто совсем уже недозволительное, и ушёл. После нашего увода он имел продолжительную беседу с Жигачёвым. Выход был найден. Жигачёв напишет на нас донос, и нас переведут в другую камеру, на другой этаж, чтобы ему больше не сталкиваться с нами. Так и случилось»32.

В общем, Жигачёв своим троцкизмом сумел напугать до смерти даже следившего за ним сотрудника ОГПУ! Нельзя не отметить, что и гражданского мужества (или наглости) у Жигачёва с его «активной жизненной позицией» было поболе, чем у Пионтковского.

А теперь попробуем угадать, как бы мог отнесись тов. Жигачёв к «консервативной революции» товарища Сталина, доживи он до её дней?

Царская Россия и нацистская Германия

Сейчас это трудно себе вообразить, но в речи от 6 ноября 1941 года, посвящённой очередной годовщине Октября, вождь вообще поставил на одну доску царскую Россию и гитлеровскую Германию.

Начал он с того, что национал-социализм в Германии есть ни национализм, ни социализм, но империализм33.

Думается, обсуждение теоретической проблемы, чем является, по сути, германский национал-социализм, было неслучайно. Слово «социализм» могло сбивать иного, не искушённого в теории, слушателя с толку. В конце концов, нигде, включая Карла Маркса, не было записано, какой социализм «истинный». Отчего бы не быть социализму и у немцев?

Получалось, что воюют против друга два социализма, что могло расхолаживать и полагать, что «вот придёт немец и построит нам правильный социализм» или покажет, как надо строить правильный социализм. А в том, что в Германии произошла в 1933 году революция, было уверено большинство немцев. И называлась она — «национальная революция». Именно она и сломала ненавистную всем Веймарскую систему — символ унижения поверженной Германии, символ обнищания и отсутствия у немцев жизненных перспектив.

«Приход Гитлера к власти, — пишет германский философ и историк Р. Сафранский, — вызвал подъём революционных настроений, когда люди с ужасом, но также с восхищением и облегчением увидели, что НСДАП действительно собирается разрушить «веймарскую систему», которую к тому времени поддерживало меньшинство. <…> Повсюду можно было видеть мощные манифестации чувства новой общности, массовые клятвы под открытым небом; на горах в знак радости зажигали костры; по радио транслировались речи фюрера, и чтобы их слушать, люди, одетые по-праздничному, собирались прямо на площадях или в университетских аудиториях, ресторанах и кафе. В церквях звучали хоралы, славившие приход НСДАП к власти. <…>

Всем казалось, что спало злое заклятие. Казалось, заявляет о себе что-то действительно новое — господство народа без партий, во главе с фюрером, от которого ждали, что он снова сделает Германию единой внутри и ведущей уверенную внешнюю политику. Даже у сторонних наблюдателей тех событий создавалось впечатление, что Германия оправляется от болезни, приходит в себя. <…> Даже в еврейских кругах — несмотря на организованный 1 апреля бойкот еврейских магазинов и на увольнения чиновников-евреев, начавшиеся с 7 апреля, — многие с воодушевлением восприняли «национальную революцию»34.

Однажды в мае 1933 года известный философ К. Ясперс сказал своему доброму знакомцу, великому философу современности М. Хайдеггеру: «Как может такой необразованный человек, как Гитлер, управлять страной?». Хайдеггер на это ответил: «Образование совершенно не важно... вы только посмотрите на его великолепные руки!»35. Это было то, что на языке православных называется «прелесть», «прельщение», «очарование» (от слова «чары»).

От себя добавим, что наличие хорошего и правильного образования у смутьяна может стать помехой его карьере как революционера.

Слишком много говорилось (прежде всего Ильичом) о том, что Германия — «культурная страна», слишком часто ставилась она в пример сиволапым, тёмным и забитым царизмом русакам, чтобы можно было пренебречь значением её образа, сложившегося в сознании советских людей, приученных смотреть на мир через оптику марксизма-ленинизма. Вот и приходилось убеждать народ, что национал-социализм — это не социализм и надеяться втайне на то, что после проигранной войны жизнь станет лучше и веселее, — преступно и несовместимо с жизнью.

Многих восхищала высокая организация в Германии всего и вся. Так что впору было и впрямь задуматься над тем, что для социализма важнее: наличие формальной конституции, регулярные партсобрания с уплатой членских взносов или высокая организация всей общественно-государственной жизни?

«Гитлеровцы, — продолжал вождь, — являются заклятыми врагами социализма, злейшими реакционерами и черносотенцами, лишившими рабочий класс и народы Европы элементарных демократических свобод. Особое внимание в речи было уделено «реакционно-черносотенной сущности» гитлеровского режима, который, по словам вождя, являлся «копией того реакционного режима, который существовал в России при царизме.

Известно, что гитлеровцы так же охотно попирают права рабочих, права интеллигенции и права народов, как попирал их царский режим, что они так же охотно устраивают средневековые еврейские погромы, как устраивал их царский режим. Гитлеровская партия есть партия врагов демократических свобод, партия средневековой реакции и черносотенных погромов»36.

Слово «черносотенный» и «погром» Сталин употребил в своей речи трижды, слово «погром» — дважды. С погромами у вождя вышло совсем некрасиво, даже совершенно неприлично. Что касается царской России, то он просто повторил либерально-революционный миф, что антиеврейские погромы организовывало царское правительство. То была совершенно необязательная ложь — за язык его никто не тянул.

Что до гитлеровской Германии, то известный миру погром — «Ночь битого стекла» (часто именуемая «Хрустальной ночью») — был всего лишь один. Не пострадал никто. Разбиты были лишь витрины магазинов, принадлежавших евреям. Причём фюрер счёл его провокационной акцией, направленной против него лично.

И если уж осуждать гитлеровский режим, то следовало упомянуть Нюрнбергские расовые законы. Это было посильнее разбитых витрин.

Буржуазная демократия

Нужда заставляет волка выходить из лесу, а политика — говорить то, чего он не говорил прежде. Всё звучало буднично, как само собой разумеющееся. Пришлось даже встать на защиту буржуазной демократии и либерализма: «В Англии и США, — говорил в своей речи Сталин, — имеются элементарные демократические свободы, существуют профсоюзы рабочих и служащих, существуют рабочие партии, существует парламент, а в Германии при гитлеровском режиме уничтожены все эти институты. Стоит только сопоставить эти два ряда фактов, чтобы понять реакционную сущность гитлеровского режима и всю фальшь болтовни немецких фашистов об англо-американском плутократическом режиме»37.

Напомним, что плутократия означает политический режим, при котором решения государственных органов определяются не мнением народа, а группировками тех, у кого есть деньги, капитал. Но разве не о том же самом говорило всесильное (потому что верное) учение Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина?

Трудно сказать, испытывали ли когнитивный диссонанс слушавшие вождя на станции метро «Маяковская» вместе со всей страной видавшие всякие виды и партийцы, и не попавшие на торжественное заседание беспартийные. Не исключено, что многие, не знавшие греческой мифологии и не слышавшие ничего о боге богатства Плутосе, полагали, что плутократия — это власть плутов. Само собой разумелось, что в СССР царствует демократия высшего исторического типа. А уровень реальных политических и гражданских свобод в ней таков, что можно беспрепятственно критиковать вечно колеблющуюся генеральную линию партии и — даже страшно вымолвить! — самого товарища Сталина. И ещё в числе правил хорошего тона значилось не подавать руки сотрудникам НКВД.

Но как бы то ни было, а в речи, произнесённой на следующий день 7 ноября на Красной площади, Сталин 7 раз употребил слово «Родина» и лишь по одному разу упомянул слова «большевик» и «партия».

Теперь уже не дознаешься, что думали люди, видя Сталина на вновь отстроенной и ставшей привычной для нас трибуне Мавзолея. Ведь он стоял на могиле вождя, которого превратил в «красного бога». Он попирал её сапогами. Нет, что ни говори, а Сталин был великий режиссёр, однако сделать практические выводы после его мастер-класса можно было лишь без свидетелей.

Продолжение следует

КУРКИН Борис Александрович,

писатель, доктор юридических наук

Литература

1 Дневник историка С. А. Пионтковского (1927–1934) / Отв. ред. и вступ. статья А. Л. Литвина. — Казань, 2009. — С. 340–341.

2 Крупская Н. К. Об искусстве и литературе. — Л.–М.: Искусство, 1963. — С. 34.

3 Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике. 1917–1953 / Сост. А. Артизов, О. Наумов. — М.: Международный Фонд «Демократия», 1999. — С. 414.

4 Там же. С. 414.

5 Бранденбергер Д. Л. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). — СПб.: Академический проект, Издательство ДНК. 2009. — С. 98.

6 Крупская Н. К. Что нравилось Ильичу из художественной литературы // Об искусстве и литературе. — Л.–М.: Искусство, 1963. — С. 35.

7 Крупская Н. К. Об искусстве и литературе. — Л.–М.: Искусство, 1963. — С. 38.

8 Блюм А. В. Советская цензура в эпоху тотального террора. 1929–1953. — СПб.: Академический проект, 2000. — C. 85.

9 Блюм А. В. Советская цензура в эпоху тотального террора. 1929–1953. — СПб.: Академический проект, 2000. — C. 85.

10 Инструктивное письмо о пересмотре книжного состава массовых библиотек политпросветских и профсоюзных / Северо-Кавказский краевой отдел народного образования. Крайполитпросвет. — Ростов н/Д: Северный Кавказ, 1930. — С. 4.

11 Пришвин М. М. Дневники. 1930–1931. Книга седьмая / Подгот. текста Л. А. Рязановой, Я. 3. Гришиной; коммент. Я. 3. Гришиной; указат. имён Т. Н. Бедняковой. — СПб.: ООО «Изд-во «Росток», 2006. — C. 159–160.

12 Блюм А. В. Советская цензура в эпоху тотального террора. 1929–1953. — СПб.: Академический проект, 2000. — C. 87.

13 Секретный циркуляр ЦК ВКП(б) № 113/79 о спецхранах в библиотеках // 1933. 16 июня. — http://www.opentextnn.ru/censorship/russia/sov/law/tsk/1930/?id=226

14 Крупская Н. К. Педагогические сочинения в десяти томах. Том 11. — М.: Издательство Академии педагогических наук, 1963. — С. 316.

15 Пришвин М. М. Дневники. 1930–1931. Книга седьмая / Подгот. текста Л. А. Рязановой, Я. 3. Гришиной; коммент. Я. 3. Гришиной; указат. имён Т. Н. Бедняковой. — СПб.: ООО «Изд-во «Росток», 2006. — C. 147–148.

16 Крупская Н. К. Об искусстве и литературе. — Л.–М.: Искусство, 1963. — С. 188.

17 Крупская Н. К. Педагогические сочинения в десяти томах. Том 10. Рецензии, отзывы, замечания. — М.: Издательство Академии педагогических наук, 1962. — С. 220, 221.

18 Там же. — С. 253.

19 Там же. — С. 256.

20 Крупская Н. К. Об искусстве и литературе. — Л.–М.: Искусство, 1963. — С. 41.

21 Там же. — С. 187–188.

22 Крупская Н. К. Педагогические сочинения в десяти томах. Том 6. Дошкольное воспитание. Вопросы семейного воспитания и быта. — М.: Издательство Академии педагогических наук, 1959. — С. 197.

23 Там же. — С. 198.

24 Там же. — С. 199.

25 К 120-летию со дня рождения Н. К. Крупской // Известия ЦК КПСС. — 1989. № 3. — С. 179.

26 Крупская Н. К. Педагогические сочинения в десяти томах. Том 7. М.: Издательство Академии педагогических наук, 1960. — С. 648–650.

27 Крупская Н. К. Педагогические сочинения в десяти томах. Том 7. — М.: Издательство Академии педагогических наук, 1960. — С. 648–651.

28 Крупская Н. К. Педагогические сочинения в десяти томах. Том 9. — М.: Издательство Академии педагогических наук, 1960. — С. 702.

29 Дневник историка С. А. Пионтковского (1927−1934) / Отв. ред. и вступ. статья А. Л. Литвина. — Казань: Казанский государственный университет, 2009. — С. 506.

30 Бранденбергер Д. Л. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). — СПб.: Академический проект, Издательство ДНК. 2009. — С. 132.

31 В 1929 году Н. П. Анциферов был арестован как участник «контрреволюционной монархической организации «Воскресенье», приговорён к 3 годам исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ), а затем отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН). В 1930 года арестован в лагере как «участник контрреволюционной организации» и в том же году отправлен в Ленинград, где был привлечён к следствию по «делу Академии наук». Приговорён к 5 годам ИТЛ и отправлен в Белбалтлаг на строительство Беломорско-Балтийского канала. В 1933 освобождён и вернулся в Ленинград. В сентябре 1937 года Н. П. Анциферова вновь арестовали и приговорили к 8 годам ИТЛ, после чего он был отправлен в Байкало-Амурский ИТЛ. В 1939 году учёный был освобождён, а его дело от 1929 года прекращено по пересмотру. Член Союз писателей СССР с 1943 г.

32 Анциферов Н. П. Из дум о былом: Воспоминания. — М.: Феникс. Культурная инициатива, 1992. — С. 333.

33 Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. Издание пятое. — М.: ОГИЗ. Государственное издательство политической литературы, 1947. — С. 27.

34 Сафрански Р. Хайдеггер. Германский мастер и его время. — М.: Молодая гвардия, 2005 (Серия «Жизнь замечательных людей»). — С. 314, 315, 316.

35 Хайдеггер М. / Ясперс К. Переписка 1920–1963. — М.: Ad Marginem, 2001. — С. 347.

36 Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. Издание пятое. — М.: ОГИЗ. Государственное издательство политической литературы, 1947. — С. 27–28.

37 Там же. — С. 28.


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru