Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№5, Май 2019

ОТКРЫТАЯ ТРИБУНА

Александр НЕКЛЕССА
Суверенитет под жерновами утопии

 

МЫ ДВИЖЕМСЯ К НОВОЙ КОНЦЕПЦИИ И ПРАКТИКЕ МИРА

— Александр Иванович, по возвращении с давосского форума министр экономики Максим Орешкин высказал две мысли. Первая: суперцикл активной глобализации, длившийся 30 лет, подошёл к концу. По его мнению, этот цикл был полезен для развития мировой экономики, но добавленная стоимость не была единообразно распределена даже внутри отдельных государств, и тем более между государствами. И второе: социально-политическая напряжённость в мире растёт, а представители крупнейших компаний и государств не видят «серьёзного способа решения этой проблематики».

— В данном случае на логику рассуждения, как мне кажется, воздействует набор стереотипов, гуляющих в прессе, в том числе научной и околонаучной. Я вижу ситуацию под другим углом. Представьте лодку под парусом, плывущую при попутном ветре. Что произойдёт, если на неё поставить мощный мотор? Парус прогнётся в другую сторону, и возникнет иллюзия, что ветер изменил направление, подул в лицо. Иначе говоря, этот встречный ветер на самом деле — реакция на ту мощь, которую обрело судно. Нечто подобное происходит и с цивилизацией.

Нынешнее состояние мира — это не деглобализация в том смысле, как я услышал в вопросе, а скорее реконфигурация. Планетарная экспансия цивилизации продолжалась не три десятилетия, и срок её последнего «суперцикла» связан в основном с впечатляющим крахом политической биполярности и с преодолением препон глобальному рынку. Сегодня доминанта развития сдвигается от горизонтальной, пространственной, территориальной экспансии цивилизации к вертикальной устремлённости — интенсивной колонизации будущего, наполнению смыслами, обустройству и технологическому оснащению его несфокусированных земель. Это, как и всякая новизна, встречает противодействие. Ветер преодолеваемой инерции дует в лицо с интенсивностью, соразмерной прилагаемым усилиям. Количество и разнообразие конфликтных ситуаций растёт, и это нередко воспринимается сознанием как мейнстрим процесса, но это не так.

Сегодня стратегическое преимущество переходит к системам, способным продуктивно функционировать в ситуациях новизны и неопределённости. Это многообразная комплексная перестройка антропологического универсума, перенастройка человеческой вселенной. Проактивная личность, частные и партнёрские институты, трансграничные антропосоциальные сообщества приходят на смену скованному регламентами Левиафану.

Мы до сих пор мыслим мир в привычном образе национальной суверенности и соответствующих систем управления, институтов, процедур. Смотрим на административно-политические карты и через призму графически отображённого сюжета воспринимаем мир. Но он уже сегодня не таков, его устои сместились. Мы движемся к новой концепции и практике мира. Геополитика замещается геоэкономикой, а в подвижной среде с эластичной архитектурой доминирует социокультурная аттракция (геокультура), ускоряется перераспределение человеческих ресурсов (геоантропология). Геополитика — по сути, мрачная ностальгия. Её значение ослабевает, из военно-географической сферы она перемещается в область транспортных, энергетических, иных коммуникаций. И далее трансформируется в геоэкономические конструкты — сегодня это контроль/управление деятельными пространствами, экономическая диверсификация. Высокотехнологичные локусы важнее обладания земными территориями. Актуальный язык социума, отчасти искажаемый прошлым, — геоэкономика.

Рассматривая же сценарии силового взаимодействия, мы видим: возникающие сегодня проблемы в конечном счёте решаются всё-таки с помощью геоэкономического инструментария. В геоэкономической модели мироустройства можно выделить шесть пространств: транснациональный Север (глобальное управление), североатлантический Запад (высокие технологии), тихоокеанское кольцо Нового Востока (индустриальное производство), тропический контур Юга (сырьевая экономика), сухопутный океан Северной Евразии (весьма специфический ареал), трансграничный Глубокий Юг (трофейная экономика).

Геоэкономический модус — текущее состояние глобального социума, но не это основной вектор развития. Возрастает значение геокультуры: наличие у субъекта действия развитой социокультурной инфраструктуры. Кстати, я заметил, что при обсуждении острых проблем российской ситуации аудитория с некоторым удивлением воспринимает мысль, что основная проблема страны — это состояние культуры в самом широком значении этого слова. Культуры, определяющей и основы социального поведения (мораль), и состояние судебной системы, и реализацию политических процедур.

Слабое осознание катастрофичности культурной ситуации, возможно, связано с памятью о былых культурных достижениях СССР. Разрывы в обладании культурными активами обесценивают отдельные достижения, которые оказываются невостребованными артефактами, а их создатели — «лишними людьми». При всём том следующая ступень развития сопряжена как раз с геоантропологией — суммой процессов и ситуаций, возникающих при распределении и перераспределении человеческих ресурсов на планете с учётом их качественных характеристик.

В антропологической вселенной сегодня зажигается, мерцает, гаснет множество звёзд, а в предпринимательской сфере властно утверждается влиятельный персонаж — manterpriser, человек-предприятие. В числе таких личностей — Илон Маск (SpaceX; Tesla), энигматичный «Сатоши Накамото» (Bitcoin), Ма Юнь (Alibaba Group), Джефф Безос (Amazon, Blue Origin), Сергей Брин и Ларри Пейдж (Google), Билл Гейтс (Microsoft), Марк Цукерберг (Facebook), Ричард Брэнсон (Virgin), Майкл Блумберг, Уоррен Баффет, Шелдон Адельсон, Ли Кашин, Карлос Слим, Мукеш Амбани, Азим Премжи и подобные им.

Прежние клише застилают идущие процессы реорганизации, усложнения, корпоративизации мира. Причём понятие корпорации в данных обстоятельствах отличается от привычного, экономического стереотипа. Формирующиеся комплексные корпорации напоминают скорее средневековые аналоги, то есть являются объединением людей, связанных профессиональной деятельностью или общей устремлённостью к некой цели, наподобие былого ремесленного цеха, университета, содружества менестрелей, получивших сегодня возможность действовать — конструктивно и деструктивно — поверх территориальных границ и других барьеров.

О чем же говорил Дмитрий Орешкин? В сущности, о пафосе нового национализма — «встречном ветре» цивилизации: протесте прежнего мира, в каких-то своих чертах аналогичном процессам, разворачивавшимся вокруг «тридцатилетней войны» прошлого века. Это суммирующий несогласных бунт невостребованных элементов прежней конструкции, оказавшихся за бортом новой сборки, и венчурных зарисовок, утопий и антиутопий наступившего века. Но и здесь действует своя корпорация, она также представляет собой определённую силу, базируясь на социальных достижениях прошлого века: демографическом взрыве, массовом обществе, всеобщем избирательном праве, индустриальном, конвейерном производстве. Политический интеграл подобных умонастроений и устремлений — популизм.

— Получается, вывод Фукуямы о нынешнем глобальном, совершенном и гуманном, капитализме как конце истории ошибочен? Капитализм ведёт мир в тупик, а мы, уничтожив советский социализм, побежали догонять «Титаник»? Что в этом смысле подразумевает новая конфигурация и где наше место в ней?

— «Капитализм» — термин с не совсем чётким научным содержанием. Слушатели удивляются, когда узнают, что Маркс этот термин не использовал, для него он не столько категория, сколько, как сказали бы сейчас, «оценочное суждение». Когда мы ведём речь о социальной конструкции, а не, к примеру, о системе производства, корректнее говорить об обществе современном (Modernity), или буржуазном, в смысле «городском», вытеснившем феодальное c его сословным характером социальных связей. С другой стороны, непросто и с определением «социализм», как правило, маркировавшим в ХX веке феномен этатизма в той или иной — национальной, интернациональной, корпоративистской — его версии.

Прошлый век — время глобального переворота, да и глобализация, правда, в несколько иной, чем сейчас, ипостаси, уже присутствует у его порога. Мир разделили между собой основные субъекты действия в соответствии с принципом «эффективного управления», а передвижение людей по планете было даже более свободным, нежели теперь. Спектр всевозможных революций в политике, науке, экономике, культуре пронизывает его плоть. Возникал новый мир, разрушались империи, в начале века — континентальные, в середине — морские, океанические. Мир того времени — инженерная культура, утверждавшаяся в политике и в экономике практически повсеместно.

Вот любопытный кейс, раскрытие истинного характера которого также нередко вызывает удивление, — «Великая депрессия» в США. Суть феномена — инженерный апофеоз и кризис внезапного изобилия: талантливые инновации привели к массовому производству, переизбытку всего, в том числе рабочей силы, и, соответственно, кризису перепроизводства, безработице и падению кредитоспособного спроса.

Этатизм, используя энергетику футуризма и восстание масс, конструировал собственные версии политического, экономического, культурного обустройства нового мира. Однако социальная инженерия, в отличие от технической, имеет дело с более сложным объектом — человеком. Когда утопию нельзя воплотить, она вызывает фрустрацию, наполняя стремление к идеалу насилием, будь то национальный социализм в Германии или интернациональный в СССР. Нечто подобное — деятельный утопизм и постсовременный акционизм, демонстрирует сегодня ДАИШ (Арабское название запрещённой в РФ группировки «ИГИЛ». — Прим. ред.). Причём под жернова утопии попадают прежде всего люди, обладающие собственным суверенитетом, те, кого в обиходе мы характеризуем как личности.

Российская империя не делилась на развитую метрополию и отсталые, эксплуатируемые колонии. Это было пёстрое континентальное пространство, в котором развитые европейские территории сосуществовали с азиатскими пространствами, постепенно осваиваемыми метрополией. Революция 1917 года также была синтезом, объединившим городскую революцию, крестьянско-солдатское восстание с национальными, антиколониальными движениями и футуристическим порывом людей, жаждавших воплощения утопии, сопровождаемой разрушением всего костного, отжившего, ретроградного.

Россия и сегодня не является гомогенным политическим пространством с заявленной вертикалью власти и прочими атрибутами монолитности. Дело тут не только в регионализме или национально-этническом сепаратизме. Северный Кавказ, Поволжье, Дальний Восток, Калининградская область, Якутия, Тыва — всё это разные ситуации, суммарно представляющие одну большую проблему поиска своей актуальной идентичности в контексте удержания либо оптимизации имперского организма, формально называемого сегодня Российская Федерация. Россия фактически становится «миром корпораций»: этнических, региональных, промышленных, административно-ведомственных. Но «знаки и символы» российского корпоративизма подобны перевёрнутому флагу: они явно опровергают личностно ориентированную социальность, о которой мы говорили раньше.

КИТАЙ ВРЯД ЛИ ХОЧЕТ ПРЕТЕНДОВАТЬ

НА ЗАМЕЩЕНИЕ ЛИДЕРСТВА

— Китайской цивилизации прочат тотальное превосходство не только в экономике, науке, технике, военной сфере, но и в социокультурном плане. Она и в самом деле лет через десять будет абсолютной мировой доминантой, или Запад всё-таки даст ей бой?

— В современном мире Китай — безусловно, значимая величина. Китайская цивилизация и её взаимодействие с миром — тема, у которой много аспектов. Откуда возникли эти вопросы о прямой китайской цивилизационной угрозе? В мире продолжает доминировать европейская, североатлантическая цивилизация, обретшая глобальные пропорции, обладающая технологическим лидерством и соответствующим инструментарием — достижения, к которым Китай также приобщился. Его нынешнее положение — заслуга последнего поколения руководителей и… наличие Запада, с которым так или иначе связаны достижения. В этом смысле Китай вряд ли может и хочет сейчас претендовать на замещение лидерства. Для него важнее развитие.

Пекин по ряду причин находится в непростой ситуации. На поверхности — кризис отношений с США вследствие позиции президента Дональда Трампа относительно колоссального торгового дефицита не в пользу Америки, дефицита, исчисляемого сотнями миллиардов долларов. Но фундаментальная конфронтация Китая с Западом — это в большей степени газетная тема.

Китай за последние десятилетия реализовал стремительное промышленное и социальное развитие: в результате заработная плата, уровень жизни, производство растут. Российские специалисты сегодня эмигрируют не только на Запад, но и в КНР, средняя зарплата там уже выше, чем в России, и продолжает расти. Между тем экспортную эстафету перенимает новое поколение развития, включающее в себя такие страны, как Вьетнам, Индонезия, Филиппины, Шри-Ланка и так далее. Китай же за время бурного роста накопил сумму проблем и сегодня пытается сменить экономическую модель развития: пробует опереться на внутренний спрос, сместить доминанту с торговой на инвестиционную. Но тут возникает «разница температур»: внешние инвестиции — это развитие по ту сторону рубежа, внутренние же приходится реализовывать в рамках гибридной экономики с её ориентацией скорее на затраты, цифры, плановые показатели, порой прямое омертвление капитала, нежели на реальную прибыльность. Результат — огромная закредитованность китайского бизнеса. Ситуация, альтернативная государственной и «домохозяйственной» закредитованности США. И всё это происходит в условиях нарастания «мышечной массы» при отсутствии активного спроса на её использование и общей санации инвестиционных проектов. Кроме того, приходится иметь дело с множеством культурных эксцессов специфической среды. Речь не только о «мёртвых городах» и избыточных трассах.

Часто обсуждается китайский мегапроект «Один пояс, один путь», и здесь есть к чему приглядеться. В оперативно-тактическом отношении и в своей евразийской ипостаси — как сугубо транспортная и континентальная артерия (есть ещё перспективная, хотя стратегически уязвимая морская составляющая) — этот проект для Китая экономически обременителен. Скорее, это создание запасной стратегической инфраструктуры (каковыми являются также российские трубопроводы) на случай чрезвычайных обстоятельств. Китай — прибрежная держава, его экономические моторы расположены на побережье, к тому же морские перевозки примерно в два раза дешевле железнодорожных. А то, что грузы по морю идут медленнее, часто не слишком убедительный аргумент. Если товары не из восточных областей Китая (откуда и выходят железнодорожные ветки), а из западных, то железнодорожное сообщение с Европой вроде уместно. Но асимметрия торгово-промышленного потенциала континентального китайского Запада и приморского Востока играет негативную роль. К тому же существует проблема пустого обратного трафика: «мастерской мира» европейские товары вряд ли нужны в тех же количествах. Остаётся добавить к этому перечню проблем стремление Пекина финансировать и кредитовать сопутствующие субпроекты в юанях.

Если же воспринимать проект Нового шёлкового пути в стратегическом ракурсе с упором на освоение территорий, тогда ситуация выглядит несколько иначе. Транспортная составляющая предстаёт в таком случае едва ли не своеобразным «супом из топора». Транспортная инфраструктура прокладывается не абы где, но там, где есть востребованные ресурсы. К этому добавляется экспорт рабочей силы: машины, механизмы обслуживаются китайцами. Посёлки их компактного проживания — тоже всё китайское. Сейчас такое освоение Китай осуществляет на Африканском континенте. И это не только инфраструктурное и кадровое обустройство территории; заглядывая в гипотетическое будущее, это могут быть возможные платформы для будущей демографической экспансии.

— Америка сможет консолидировать Большой Запад, выступить с ним против китайской экспансии?

— Китай и США представляют разные, но по-своему комплементарные стратегии развития. Если вглядеться в сложно организованные структуры, они так и работают, как правое и левое полушария мозга. Несколько лет назад влиятельная медиагруппа Цхайсинь опубликовала примечательную статью профессора Ван Юнцина «Реформа структуры, реформирующей систему, является самой важной». В ней рассматривается всё та же главная дилемма китайской политической ситуации: положение центра тяжести в балансе между решающей ролью рынка и «руководящей ролью» государства. Иначе говоря, путь реформирования центральной, организующей социум, структуры — партии. В статье, кстати, содержался примечательный пассаж: «Структурная трансформация системы является первоочередной задачей. Если имеется превосходная структурная организация системного уровня, хорошая система будет произведена. А хорошая система будет порождать передовые технологии. Я думаю, именно поэтому Вашингтон, Джефферсон, Франклин и другие отцы-основатели США почитались последующими поколениями. Они создали превосходную структуру для системы».

Китай напоминает лыжника, который идёт по лыжне и хорошо просчитывает усилия. Он может достаточно уверенно быть вторым. Не пятым и не третьим. Сильный, с выраженной культурной идентичностью, Китай движется по лыжне. А вот обогнать лидера гонки... Тогда возникает необходимость прокладывать лыжню по девственному снегу, уводя её траекторию за горизонт. Иерархию положений исчисляют сейчас в основном по экономическим лекалам, например по размеру ВВП, то есть показателю, который на самом деле мало что показывает в изменившемся мире. И тут таится ещё один поворот сюжета: конфигурация сложного социума строится не в категориях числового ряда, капитал развития сегодня в другом. А для Китая он возможен в коэволюционной биполярности мира.

НЫНЕШНИЕ ОТНОШЕНИЯ С РОССИЕЙ КИТАЙ ВПОЛНЕ УСТРАИВАЮТ

— Какое место история отводит России в цивилизационной и геоэкономической борьбе? Столкнёмся с китайской цивилизацией один на один, будем союзниками Запада, или Поднебесная, как мне сказал один китаевед, «высосет нас через соломинку»?

— Уже столкнулись. И не только с китайцами. Наряду с национальной государственностью появляются и состязаются иные форматы политической организации: межгосударственные и надгосударственные структуры. Это мировые регулирующие органы, страны-системы, асимметричные союзы и полифоничные содружества, различного рода субсидиарные автономии и сепаратистские образования, государства-корпорации и корпорации-государства, трансформирующие национальный и профанирующие гражданский суверенитеты. Система международных отношений постепенно расширяет фактическую номенклатуру, трансформируясь в систему мировых связей. Но определяющим моментом является не внешнеполитическая активность, а внутреннее развитие.

Россия мыслит мир в категориях прошлого и в рамках оборонного сознания. Отсюда подобная постановка вопросов и соответствующая их духу образность. Меняя внешние формы, Россия воспроизводит самодержавную имперскую либо партийную структуру, или «властную вертикаль», приспосабливаясь к духу времени.

Мы обсуждали трансформацию имперских структур в современном мире. Я бы упомянул ещё опыт федерализации США и Содружество наций, сумевших достичь — в различных форматах — деятельного сопряжения примерно одинакового количества субъектов. Важный и поучительный для России опыт. Но то, что происходит сейчас, — следующий акт исторической драмы. Рассуждая о раздаче призов историей, надо руководствоваться не фактами, а тенденциями, мыслить мир в динамике, а под актуальностью понимать не то, что здесь и сейчас, но то, что по крайней мере на полшага впереди. И перестать хвастаться прошлым.

Пиноккио, который, в отличие от Буратино, совершил подвиг преображения из деревянной куклы в человека, говорил: «Прошлое прошло, и лучше оставить его в покое». Мир следует мыслить его преодолением в становлении идеала, а не в воспроизведении былых личин. Иначе возникает синдром страха перед будущим, стимулирующий фрустрацию, уклонение от признания реального положения дел, тягу к «стратегическому бенефису». И лучше не в категориях Wunderwaffe, потому что война — категорическое поражение политики.

Россия превратилась в ресурсную страну, чьё благоденствие зависит от состояния других членов мирового сообщества, и в первую очередь Европы, Китая и США. Их упадок означал бы экономический коллапс российской экономики. Тут также есть не вполне осознанные, скрытые тезисом о «великой энергетической державе», реалии. Таковой является сегодня всё-таки не Россия и не Саудовская Аравия, а США.

Сланцевая революция, которая серьёзно не рассматривалась в российских стратегических прогнозах (ещё раз к вопросу об их качестве), привела к лидерству Америки в производстве энергоносителей. Выход США на мировой рынок ломает прежнюю систему картельной торговли энергоресурсами. Но главное, пожалуй, даже в другом — в гармонии энергобаланса между производством и потреблением энергоресурсов за счёт основной доли их потребления американской же промышленностью. Если цены на углеводороды падают, то выигрывает собственная промышленность, если растут, то в выигрыше сырьевые отрасли. Получается, американская промышленность, как ванька-встанька, оказывается в любом случае в выигрыше и с прибылью.

Россия не является конкурентом США, представляя для них единственную потенциальную угрозу — военную. Реальные проблемы американской политики — отношения с Европой (особенно с Германией), с Китаем. Это также Большой Ближний Восток и растущая проблема Ирана. Ещё — сумма ситуаций, связанных с Корейским полуостровом и Японией.

Китай для нас уже не «восточный сосед», как по инерции говорят. В советские времена — да, он был восточный, но теперь для нас это юг. Мы забываем, что РФ — не СССР. Две трети нынешней территории страны — зона вечной мерзлоты, а географический центр находится примерно в зоне падения Тунгусского метеорита. Что касается угрозы территориальной экспансии Китая, то я бы отметил два обстоятельства. Во-первых, основная масса китайцев — теплолюбивый народ, у них самих, вопреки стереотипам, северные территории не слишком-то заселены. Именно в этой зоне возникли выстроенные, но незаселённые города. Другое дело — дети от смешанных «приамурских» браков, которые действительно активно осваивают российские территории. А во-вторых, в настоящее время здесь нет серьёзных препятствий для геоэкономической экспансии Китая. Вот простой пример: вроде бы в Китае вырубка лесов запрещена, но страна вышла на первое место в мире по поставкам леса в Европу и США. Так что нынешняя ситуация отношений с Россией Китай вполне устраивает.

Китай — козырная пропагандистская карта, едва ли не последняя конструктивная. Отношения с КНР у нас виделись в качестве стратегического партнёрства. Однако партнёрство развивается, так сказать, «за российский счёт». Наиболее значимые проекты вроде газопровода «Сила Сибири» ложатся обременением на Россию, не предполагая сколь-либо значительных прибылей в обозримой перспективе, но потребляя налоговые льготы и бюджетные преференции. Для Китая же это — стратегический потенциал второго уровня континентальных энергетических нитей на случай перекрытия гипотетической возможности морских коммуникаций. Свои потребности он удовлетворяет за счёт иных источников, включая казахские трубопроводы. Кроме того, не исключено, что стратегические подвижки в ходе переговоров с США приведут к необходимости закупать американские энергоносители, производство которых быстро растёт. А реализация той или иной версии кризиса в Китае также негативно отразится на судьбе планов экспорта российских энергоресурсов.

В общем, сложности в планировании будущего заключаются в том, что этого будущего не существует. Обретение будущего — возможность, никак не гарантированная движением часовых стрелок. У социального времени иной, субъективный циферблат: будущее обретается за счёт нетривиальных усилий, осваивая неизвестные земли, предоставляя мёртвым хоронить своих мертвецов.

В своё время, ведя авторскую программу «Будущее где-то рядом», я как-то переиначил одну известную байку. Старик, умирая, сказал сыновьям: «Всё своё богатство я закопал на поле, найдёте — оно ваше». Наследники перекопали поле, ничего не нашли, но засеяли его и получили богатый урожай. Стали сытыми и богатыми людьми, живущими своим трудом. Переиначенная же версия сводилась к тому, что старик действительно был богат и закопал золото в разных местах поля, а сыновья отыскивали его, нанимая при этом население деревни в качестве землекопов. Финал истории таков: сыновья всё более умело подсчитывают золото, а односельчане утрачивают прежние квалификации. Своего рода «ресурсное проклятие».

ПОПЫТКИ ОТЛУЧИТЬ НАРОД ОТ ВЛАСТИ

ЯВЛЯЮТСЯ ПОКУШЕНИЕМ НА ЕГО ПРАВА СЮЗЕРЕНА

— Какое место в цивилизационной и геоэкономической борьбе, по-вашему, история отводит России?

— Чтобы квалифицированно отвечать на подобные вопросы, нужна культура профессионального стратегического прогноза, которая в России, к сожалению, отсутствует. Равно как и квалифицированного национального планирования. Это моё оценочное суждение, но его подтверждает, к примеру, печальная история всех как начальных, так и скорректированных версий Программы-2020, которая это убедительно показала. В какой-то момент возникло так называемое прогнозирование желаемого будущего. Однако в последнее время всё заметнее стойкое нежелание вообще обсуждать эту тему.

Доходит до курьёзов. Недавно, например, вышло объёмистое исследование «Мир в XXI веке: прогноз развития международной обстановки по странам и регионам». Но… это мир без России. Описание её будущего состояния отсутствует даже в разделе, посвящённом постсоветскому пространству. Пропагандистская риторика, лубочные декорации, утопии и антиутопии демонстрируют неуверенность в будущем, подчиняя реальность конъюнктурным, групповым интересам. Растерянность понятна: в стране фактически отсутствует современная политическая система, а главное, её основа — активное гражданское общество. Заметно снижена социальная эмпатия, высок уровень подавления разномыслия, социальной, экономической, политической самоорганизации. Это тяжёлый диагноз, который требует верификации и анализа, но, боюсь, углубление в проблему покажется сложным, запутанным и «академичным».

— Давайте всё же попробуем…

— Ну, хорошо. Я сослался на сложность проблемы, так как проблема глубже и сложнее, чем кажется на первый взгляд. Дело тут не только в качествах нынешнего политического класса. Всевластие аппарата и подавленность общества закреплены на фундаментальном уровне — уровне мышления и языка. Кстати, лишнее подтверждение значения геокультуры. До сих пор в сознании россиян Россия — это «государство», фиксирующее скорее подданство, объектность людей, а не гражданство, то есть субъектность. В современном государстве government — это органы управления делегированной властью, избираемые и утверждаемые источником власти — народом. В России же они привычно артикулируются как сама «власть». И даже претендуют в своих законотворческих усилиях и судебных разбирательствах на статус самостоятельной социальной группы, демонстрируя регресс к сословному обществу.

Генезис современного общества — это его транзит от сословного к гражданскому. Иначе говоря, от сюзерена как источника власти к нации как суверенному (самовластному) гражданскому сообществу, что повлекло трансформацию всей системы политических институтов. Исполнительная власть, то есть министры, «служители» (от лат. minister — «малый», «служитель») изменили прежнюю подчинённость сюзерену, став «слугами народа». Законодательная власть, депутаты (лат. «заместитель»), стали представителями народа, принимающими законы, устанавливая правопорядок и контролируя действия служителей. Президент, если таковой есть в системе (как эрзац от монархии), проходит обряд инаугурации, то есть принесения вассальной присяги сюзерену — народу. За соблюдением клятв и процедур следит судебная система, руководствуясь основополагающими принципами — Конституцией. Народ как властитель обладает правом на выражение своей воли словом и действием, органы же власти обязаны информировать общество и отчитываться в тех или иных своих действиях. Попытки узурпировать власть, то есть отлучить народ от неё, являются покушением на его права сюзерена-суверена («величества»), представляя особый вид преступления — государственную измену.

Россия во всех модификациях — Российской империи, СССР, Российской Федерации — не сумела воплотить в политической системе совокупность принципов современного государства, даже когда пыталась их декларировать. Сословное государство трансформировалось в иную сословность — чиновничий произвол, пронизывающий страну сверху донизу. Общество же угнетено, травмировано и пассивно. Поскольку в мире действуют не территории и бюрократии, а люди и сообщества, Россия всё чаще оказывается в ситуации «вне игры», закрепляясь по ряду параметров в сообществе наиболее проблемных стран и находя именно среди них политических союзников.

Для обозначения политического сообщества в русском языке используются два термина: «государство» (держава) и «страна», неполными аналогами которых являются government и country. По сути, невозможен адекватный перевод таких основополагающих политических категорий, как state или nation. Первое превратилось в невнятные «штаты» либо заместилось «государством», а второе постоянно слипается с этносом, создавая смысловые и практические коллизии. Само понятие «национальное государство» неприменимо к России. Житейское подтверждение тому — ответ россиян на вопрос о национальности (в бланках при пересечении некоторых границ) порой ставит пограничников в тупик.

— Неужели всё это важно для анализа событий в политике и экономике, в международных отношениях?

— Язык одновременно формирует и отражает психологию. Русский язык показывает, что россияне воспринимают себя как управленческую конструкцию на определённой территории, а не совокупность деятельных людей, то есть сообщество, устанавливающее то или иное состояние дел. Дело в том, что state и état обозначают политическое образование как совокупность индивидов данной политики, имея корни в таких реалиях, как, например, «третье сословие» (tiers état), «Генеральные штаты» и т. д. А капитализируется оно в том самом невнятном для россиян понятии «нация» — nation. Отсюда не организация объединённых государств, а организация объединённых наций. И всё это возвращая нас к понятию res publica как «общее дело, состояние» (commonwealth).

Эта запутанность в основополагающих политических категориях отражает не только состояние российской социальной ментальности, но также второсортность политического образования, статус социальных и гуманитарных дисциплин.

Актуальна проблема пересборки версий будущего России

— Что такое «Русский мир»? Все про него говорят, но никто не даёт исчерпывающего определения и не представляет его составных частей.

— Русский мир — весьма неоднородная концепция, тема, которая была одно время популярной. Кроме самой России, она вряд ли будет где-то восприниматься, да и в России отношение к ней неоднозначное. А лет десять назад она была достаточно актуальна, связана с конструированием будущего постсоветского пространства. Но и тогда каждый вкладывал в неё свой смысл. В сумме же это была некая альтернативная евразийству концепция будущего России. И ключевую роль в ней играл союз с Украиной, которая вместе с Восточной Европой связывала бы РФ с Европой. Иначе говоря, будущее страны виделось не в конфликтно-корпоративном пространстве нынешней российской государственности, но сложной, симфоничной конструкции, выстраиваемой поверх прежних барьеров. Однако как евразийство подверглось уплощению и извращению, так и «Русский мир», став политическим лозунгом, приобрёл качества токсичности, привёл к сокращению вариантов позитивного будущего для России и утрате ею конструктивной стратегической инициативы на постсоветском пространстве.

— Почему?

— Из-за Крыма и Донбасса. Если пытаться суммировать негативные последствия всего этого, не хватит пальцев на руках. На тот момент, по разным оценкам, от двух третей, до трёх четвёртых населения Украины положительно относились к России. Сейчас, опять же по разным оценкам, это соотношение изменилось едва ли не на противоположное. Это разрушило геоэкономическую стратегию создаваемого на тот момент Евразийского экономического союза. Было четыре вектора у отстраиваемой и перспективной газотранспортной системы России. И были хорошие позиции на европейском рынке, находившемся в преддверии перемен из-за появления в мире новых серьёзных продавцов энергоносителей. Новая ситуация сказалась на проекте «Южного потока», а затем и «Турецкого потока», резко сократив его. Стремление вывести из игры УкрГТС привели к необходимости прокладки «Северного потока-2». Дальше — санкции, которые создают ряд обременений, прежде всего в технологической и финансовой сфере, нарушают внешнеэкономическую стратегию.

Экономические потери страны просматриваются сразу по нескольким направлениям, и санкции здесь — не самое разрушительное следствие событий. Наиболее чувствительное для экономики следствие — возобновление гонки вооружений, которую СССР ещё как-то мог себе позволить, а РФ — нет. Геополитическая ситуация также резко ухудшилась для России: НАТО обретает второе дыхание и приобретает антироссийскую направленность. Россия утрачивает прежние позиции в международных организациях и вынуждена покинуть некоторые из них, включая G8, вновь ставшую G7. Список можно продолжать.

— Некоторые учёные на Западе называют Россию наследницей «Великой Тартарии», или Татарии — великой империи, простиравшейся некогда от современного Пекина до Будапешта. И, дескать, все беды России связаны с этим «диким наследием». Европа много раз пытались привести её к вестернизированному цивилизационному знаменателю, но терпела неудачи. Насколько «Русь и Степь», как называл их Лев Гумилёв, повлияли друг на друга?

— В какой-то степени это продолжение разговора об идентичности. На картах до XIX века западная граница России по Днепру порой указывалась как граница Тартарии. Царский титул знаменует обретение ордынского наследства, преобразуемого Петром в интернациональную империю русских подданных, а Советский Союз в категориях «лагеря социализма» приблизительно восстанавливает контур Орды в период её максимальной экспансии. Затем следует обрушение, как, впрочем, произошло и с Ордой.

Актуальной становится проблема пересборки, её сроков и версий. Прогнозирование версий будущего России в значительной мере усечено разными обстоятельствами. Но при нынешнем развитии ситуации в стране вряд ли удастся избежать очередной смуты. Рассматривая же возможности ключевых игроков на будущем пространстве и сопрягая их с прогнозами относительно изменения конфессионального баланса, одним из наиболее интересных персонажей представляется Татарстан. Дело не только в национальной идентичности, хотя само по себе это серьёзный смысловой, культурный ресурс. Равно как наличие элементов амбициозного государственного строительства в постсоветское десятилетие. Татарстан имеет несколько взаимосвязанных, причём не самым конфликтным образом, уровней корпоративности — этно-национальной, региональной, промышленной, административной (хотя это может показаться чересчур смелым утверждением). Есть хорошее местоположение в центре Поволжья. Есть определённая возможность интеграционных функций. Есть свои ресурсы.

ПЛАНИРОВАТЬ ПРОСТО, ВОПЛОЩАТЬ СЛОЖНО

— Посол в Беларуси Михаил Бабич недавно заявил, что российская часть межправительственной группы по развитию интеграции приступила к инвентаризации всех положений договора о Союзном государстве. Зачем это вдруг понадобилось?

— Умозрительный ответ вроде бы лежит на поверхности: создать новую политическую конструкцию и ввести новые правила игры. Вопрос в реализации. Как было с ЕАЭС и воплощением проекта. Там выстроить политический контур не удалось. В рамках Союзного государства, на первый взгляд, это сделать проще. Но, чтобы реализовать сложную политическую конструкцию, нужно иметь способности к политическому конструированию. Современный политический класс России такими способностями не обладает. Ну и знаменитая фраза о двух медведях в одной берлоге. Это больше касается Лукашенко, потому что Путин уверен: все козыри у него. А Лукашенко понимает, что Путин именно так эту ситуацию и видит.

Лукашенко вообще оказался довольно виртуозным политиком: не имея серьёзных ресурсов и рычагов влияния, столько лет крутиться... Он сдал только один стратегический объект — газотранспортную систему. Впрочем, у Беларуси есть определённый ресурс в запасе — китайский джокер. Для Китая Беларусь — выгодная площадка для промышленной экспансии в Европу, поскольку позволяет производить и реализовывать товары с белорусскими клеймами, собранные на белорусских заводах, качественно и высокотехнологично из китайских компонентов. Это идеальное сочетание ресурсов и возможностей могло бы стать для Беларуси альтернативой российской энергетической подпитке экономики и в определённой степени гарантией политической независимости. Но для того, чтобы эта сцепка заработала в полной мере и в полном объёме, Беларуси нужно кардинально улучшить свои отношения с Европой, не разрушая их с Россией.

— Другой актуальный территориальный вопрос — ситуация вокруг Курил. Согласно опросам, россияне против передачи островов Японии, но, как известно, нынешнюю власть такие вещи не останавливают. Мы отдадим спорные острова?

— Страна — это люди, а не территории. Если бы проблема Курил была урегулирована в своё время, многое бы выглядело иначе в истории СССР и России. Проблема островов заблокировала возможность широкого и взаимовыгодного советско-японского сотрудничества с впечатляющей перспективой. Тут видится возможность инфраструктурных коммуникаций с Японией и регионом, причём за счёт Японии. Далее — продление газотранспортного маршрута и возможностей сахалинских нефтяных месторождений, создав энергетическое кольцо в регионе, используя в том числе корейский ресурс и перспективы развития ситуации на полуострове.

Что же касается реакции населения, то абсолютное большинство может быть и против, но вот массовых протестов после пробного вброса информации о судьбе Шикотана и Хабомаи, в общем-то, не было. И определённый опыт есть: передача амурских остров Китаю в своё время прошла без особых проблем, как и урегулирование некоторых других территориальных вопросов. Но сейчас меняется само отношение к органам власти в целом, а их деятельность всё чаще демонстрирует огрехи. Реализация же японско-корейского комплексного проекта во всей его полноте — задача достаточно сложная, если не сказать филигранная.

Беседовал Вадим БОНДАРЬ

https://www.business-gazeta.ru/

Неклесса Александр Иванович,

председатель комиссии по социальным и культурным проблемам глобализации,
член бюро научного совета «История мировой культуры» при президиуме Российской академии наук (РАН)


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru