Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№8, Август 2019

ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

Василий РОЗАНОВ
Семья как истинная школа

 

В этом году исполнилось сто лет со дня смерти Василия Васильевича Розанова. Человек очень сложной судьбы, он и в творчестве не искал лёгких путей. Недаром его называли самым противоречивым русским философом. Вот что писал о Розанове другой человек сложной судьбы, Максим Горький: «Я считаю В. В. гениальным человеком, замечательнейшим мыслителем, в мыслях его много совершенно чуждого, а порою — даже враждебного моей душе, и — с этим вместе — он любимейший писатель мой». Розанов оставил огромное и разностороннее творческое наследие, где основное — труды по религиозной философии, литературные очерки и рецензии, работы по эстетике, социальная публицистика, а также мысли о воспитании и образовании. В своё время книга статей «Сумерки просвещения» наделала много шума — именно потому, что В. В. Розанов весьма критически отозвался о сложившейся в России и Европе классической школе. Предлагаем главу из книги — о домашнем образовании. Именно эта тема в последние годы и у нас на слуху, именно ей посвящаются многие исследования и круглые столы.

Только что (февраль 1897 г.) появилось в печати важное сообщение. Министерство народного просвещения, отдавая, очевидно, преимущество домашнему воспитанию перед школьным, распространило правила об испытании лиц, проходящих дома гимназическую программу, с восьмого класса, где эти испытания были допущены, на все восемь, где раньше они не практиковались. И притом для школ обоих типов — классического и реального и всех степеней — гимназии и прогимназии.

Правила приспособлены так, что мальчик (и, вероятно, девочка: для женских гимназий это ещё существеннее), занимаясь зиму дома, под надзором семьи и при её помощи, является весною в гимназию только для того, чтобы сдать переходный экзамен в следующий класс, — и так до окончания курса. Гимназия является помощницею семьи в том отношении, что разделяет её работу на восемь годовых темпов и каждый год зарегистровывает эту работу, свидетельствует её и при доброкачественности делает ненужным её повторение. Семья, да и готовящийся таким способом юноша, избавляются теперь от вечно тяготевшего над ними страха, что вот через восемь лет труда этот труд вдруг окажется негодным, и юноша — без всяких путей перед собою в жизнь непоправимо погубленным. Этот страх гнал до сих пор к школе всякого; гнал как можно ранее, с лет почти ещё не окончившегося детства.

Вот то, что можно назвать культурною работою в сфере школьного вопроса: это уже не коротенькое по мысли передвигание программок, перестанавливание предметов — это, наконец, цельное воззрение на школу, целое миросозерцание, из коего как деталь, как одна и первая пока подробность, выпадает важная практическая мера. Можно в чаяниях лучшего будущего наконец облегчённо вздохнуть.

1.

Мы уже упоминали ранее, быть может, не ясно развив и утвердив свою мысль, об антикультурном, противуцивилизующем действии новой школы; и там же оговорили, что это её действие обнаруживается в косвенных, боковых влияниях на великие факторы истории — религию, семью, некоторые другие. Возьмём, в самом деле, семью. Читатель едва ли знает, но мне известно, что при некоторых гимназиях (женских) существуют так называемые подприготовительные классы. Школа вобрала в себя весь возраст девочки от 8 до 17–18 лет (при оставлениях на «повторительные курсы»), равно относительно мужского населения — весь возраст мальчика. Семье оставлен только труд родить и дать «первое молочко», пожалуй, «первое молочко» и кой-какого научения, однако быстро обрываемого. От 9 лет она уже даёт своему ребёнку только ночлег, на вечер — комнату и керосиновую лампу, поутру — чай, и еду — в 3 часа. Семья превращена в квартиросодержание собственного сына или дочери, где «права» квартиросодержащих оборваны и вообще во всём отступают перед требованиями школы, каковы бы и в чём бы они ни заключались.

Семья опустела и запустела; она немножко развратилась, она, во всяком случае, стала бессодержательна и как бы даже несколько глупа. То есть опять немного, чуть-чуть, но это такой огромный культурный фактор, где и «чуть-чуть» отзывается последствиями, коих не загладить отличным зубрением самых «одобренных» учебников по самым хитропридуманным программам.

Семья, во взрослых её членах, и особенно в женском составе, стала несколько праздна; во всяком случае она перестала согреваться, ибо именно дети-то и согревают семью. Посмотрите, как скучно и безуютно в бездетных семьях. Неуловимо, но ребёнок так же воспитывает взрослого, как и воспитывается им. Он от взрослого получает факты, знания, поучения (самая печальная и, при неумении, бесполезная сторона воспитания). Но своею невинностью, весёлостью, играми, забавами и, наконец, зарождающимися пороками он его воспитывает, а в последнем — и угрожает.

Всё полно мысли, выразительности, тревог и страха, — всё полно содержания, одухотворённости. Теперь всё это взяла школа, оставив семье механическую часть воспитания: вовремя накормить, вовремя разбудить поутру, чтобы не опоздал к «молитве перед учением», по осени — купить учебники, а по весне, для лучших матерей, — помолиться тайно, чтобы вот Серёжа не провалился на греческом или по алгебре. Всё покачнулось неуловимо, мало, но бесспорно — в сторону ложного. И в то же время от той же причины гимназии переполнены до невозможности: учителя выбиваются из сил, чтобы «выстроить уроки» в людном классе (то есть поддержать падающих, слабеющих учеников). «Разучивание в классе задаваемого на завтра урока» (об этом много пишут) есть пустая и обманчивая фикция, которою утешают себя учебные округа, о чём сочиняются иногда статейки в педагогических журналах, всегда упоминается в «Отчётах», но что нигде и никем не выполняется за всерешающим, всеопределяющим «некогда» (в 55-минутный урок).

Последнее, то есть отсутствие везде и повсюду этих «разучиваний», так важно, что два слова следует сказать о нём, чтобы доказать его. Минуты две уходит на отмечание «не бывших в классе учеников» и внесение задаваемого урока в графу журнала; далее — спрашивание уроков; легко «читать лекции» в гимназиях, но это недобросовестно — нужно много и обильно спрашивать, возвращаться к ранее, ещё в начале года пройденному, и спрашивать уроки нужно у плохих (слабеющих, падающих) учеников, то есть выжидать их запинки, выжидать молчание и «припоминание», «наводить» на правильный ответ. И спросить так, добросовестно и работая над учеником, 4–5 из них — значит, потратить minimum 30 минут; в старших классах — значит, потратить 40 минут. Остаётся от 13 до 23 минут для «разучивания урока на завтра».

Тут сейчас можно сделать обман, или — дело, и последнее окажется невыполнимо. Именно разучивать урок на завтра следует, конечно, со слабыми учениками, которым на завтра будет особенно трудно учить его, но они не понимают объяснения, не очень памятливы, всё разучивание идёт шершаво, пугает ученика (обнаруживая незнание пройденного), раздражает учителя, и понятно, что «разучить» его с 15–20 учениками людного класса, так чтобы им всем на завтра пришлось лишь дома «повторить» собственно пройденное в классе — в 20 минут или ещё в 13, невозможно. Но можно эффектно сделать видимость того же дела: вызвав лучшего ученика, вызвав его к доске для лучшего внимания всего класса, пройти с ним следующий урок, объяснить теорему или сделать примерную задачу. Без раздражения, и к общему удовольствию, но и без всякой пользы, «разучивание» совершилось.

Нам говорили, и много раз (по школьному же вопросу): «Семья развращена», «ей ничего нельзя доверить». Да, но не развращайте же её ещё больше, отбирая от неё выполнение долга, отбирая это выполнение ранее самого испытания: ибо вы уже a priori предполагаете семью развращённою, когда вбираете её детей в подприготовительный или приготовительный класс. И потом, будьте правдивы: семья развращена, но она не более развращена, чем школа, — умейте только быть беспристрастными. В ней есть всё-таки некоторая любовь: всё же больше любви, чем между учителем и учеником, не связанными ничем, кроме большой и маленькой службы, с обеих сторон — в мундире; есть хоть доля правдивости отношений — все же большая доля, чем в приготовлении уроков по подстрочникам.

Рождение, обоюдность общения с первых месяцев жизни и до 8–9 лет — это всё же факт, положительное значение которого неизгладимо во всякой семье и коего нет ни в какой школе. Всё здесь теплее, интимнее, хоть чуть-чуть правдивее, и вот уже почему — всё здесь воспитательнее. Наконец, семья — всякая семья, перед детьми сожмётся, выправится, пообчистится — неудержимым инстинктом, неудержимою потребностью, чувством самого элементарного, почти животного стыда. Это общий закон, что в данную культурную эпоху, по мере её общей высоты или, напротив, общего падения, — семья всё же держится на несколько высшем уровне, чем школа, по мистическим задаткам, в ней данным, и которые отсутствуют совершенно в школе.

2.

Семья согреется и просветлеет детьми, раз перестанет давать им только квартиру и стол, раз почувствует их живыми и постоянными в себе членами; вынужденно зорче, трудолюбивее станет в ней жизнь взрослых. Но и относительно самих детей: лишь семья, лишь она одна может воспитать в детях существеннейшие стороны культуры, привить её самые одухотворённые, эфирные частицы. Мы говорим о всем неуловимом, правдивом, религиозном, поэтическом, чего бы оно ни коснулось: знания, церкви, самой школы, отечества, этой же семьи. Во всём есть две стороны: внешняя и механическая, внутренняя и субъективная. По самым элементам школы — урок, учебник, учитель, выслуживающий «25 лет», — для этих элементов доступна работа только над внешними и механическими сторонами образования. Выучить по Катехизису столько-то страниц, не забыть пройти Пунические войны, неопределённые уравнения — она может; но то, для чего всё это, самая цель «прохождения», то есть, например, вера и вытекающая из неё молитва, любовь к отечеству и подвиг, неясный трепет перед таинственными высотами науки, — это недоступно ей по самому существу чёрствых, несколько деревянистых элементов, из коих она сложена и всегда останется сложена. «Знает» целое богословие и не верит ему нисколько — вот обыденный факт школы, её эмблема до известной степени. Так во всём. Фальстаф — в жизни, на уроках — римлянин:

Он в Риме был бы Брут, в Афинах — Периклес...

Увы, мы знаем, насколько «был бы»!

Конечно, странно, как семья может привить патриотизм или религиозность более, чем школа? Она этого прямо и не сделает: она даст простор для этого, она даст тёплую среду для зарождения и воспитания всего подобного, что по неуловимой природе своей и вообще зарождается в человеке невидимо, всегда почти случайно, всегда непредугадываемым способом. Школа, грубо стуча уроками и учебниками, не даёт среды для этого; прогоняет шумом и суетливостью мысль обо всём подобном. Напротив, семья самою бесшумностью своею, мягкостью всех отношений, непрерванностью всех впечатлений, разрыхляет, приуготовляет почву, правда, не создавая семени.

Семя в безвестности приходит. Как, откуда? Это Божия тайна, тайна воспитания всех замечательных людей, в биографиях которых иногда путём кропотливейших исследований мы всё-таки не в силах открыть, откуда взялась та или эта замечательная в них черта: откуда в Черняеве героизм, в Ломоносове порыв бежать в Москву за учением — этого никто не знает. Но оставляйте мальчика (или девочку) иногда наедине, не вмешивайтесь слишком и постоянно в жизнь их: если в них есть что-нибудь особенное, при этих условиях оно наилучше вырастет. Но, ради Бога, не берите у них все 15–16 часов бодрствования и не распределяйте их: час — сюда-то, другой — туда-то, третий — на это и т. д. Ничего по этому методу не выйдет, не выйдет даже из Ломоносова. Школа именно это делает — семья именно этого не может, не сумеет сделать и по естественной жалости, по зоркости к вот тут, на её глазах происходящему, не захочет сделать.

Возьмём, чтобы не распространяться, только один факт: это — «вождение» гимназии под надзором классных наставников в церковь. Я наблюдал, что горожане не любят посещать ту церковь, куда приводятся гимназисты, несмотря на лучший иногда в городе «хор» их. Церковь почти пуста в других частях своих, и только перед алтарём, вытянувшись в продолговатую колонну, стоят гимназисты. Не буду говорить о подробностях, которые — стоя по должности, сзади — приходилось наблюдать (щёлканье подсолнечников — не редкая вещь). Но, в общем, никто и решительно нисколько не молится, все только «стоят».

Почему, однако? Да есть общая психическая атмосфера здесь, не допускающая Ваню или Колю молиться; есть некоторый темп духовный у этих 300 мальчиков, в общем, конечно, — темп, не порывающийся к молитве, усталый, скучающий, иногда раздражённый или смеющийся, и от плеча к плечу, без слов и без жестов, он передаётся. Когда товарищ незаметно показывает товарищу щель кармана, тот без переговоров знает, что там лежат подсолнечники и их можно взять; если он наводит глазом куда-то в сторону, значит, там есть что-нибудь любопытное. И в церкви, в 1–2 часа литургии, есть жизнь, своеобразная и безмолвная, но она ничего общего не имеет с церковью, о ней забыли и вспоминают только, когда приходится раздвигаться перед священником, перед диаконом, предносящим свечу. Теперь представим того же Ваню или Колю, ну, раза три в зиму и случайно, без всякой мысли забредшим в церковь, к херувимской или даже «Верую». Хоть полчаса, но есть молитвы; всё-таки нет кощунства; нет для него почвы и атмосферы. Он теперь стоит в толпе 300 человек, более его религиозных, и темп их настроения господствует над его единичным настроением; он его заражает, он его может подчинить. Чуточка религиозного, но она есть, и опять есть в таком громадном деле, где всё малое — многозначительно. Применяя известную притчу, мы можем сказать, что здесь нет сорных заглушающих трав, нет «птиц», расклёвывающих «брошенное при дороге зерно». И Бог весть какой возглас священника может запасть в душу; Бог весть, не западёт ли в неё пример молитвы вот этого мещанина, недавно похоронившего ребёнка или жену.

3.

Несколько практических замечаний. Гимназия должна стать регистрирующей, пособляющей, указывающей школою в центре целого мира семей-школок. Но семья, будучи даже совершенно образована, в технике обучения, тем не менее, неизмеримо слаба. Мне приходилось наблюдать (в провинции, и даже довольно глухой), как многие матери, зная начертания только французских букв, проходят с сыновьями 1-й и 2-й класс латыни, спрашивая по книге склонения и спряжения, спрашивая слова. Жажды помочь — бездна, но средств помочь — мало. Мне думается, что полезнее всяких наук, ввиду будущего материнства, в женских гимназиях давать элементы латыни, греческого языка, алгебры, — самое нужное, за что со временем они безгранично возблагодарят школу, когда будут на этих элементах спотыкаться их птенцы. Все так называемые «гигиены» и физики, излишества богословия и древнеримские учреждения — одна «мораль»; девочка в 14 лет ещё играет в куклы, и вот, уложив их спать, поспешно учит об аграрных законах Лициния (IV класс); два Гракха убиты, а на завтра мамины именины и будет пирог с вязигой.

Кто это наблюдал, так сказать, с заднего крыльца жизни, для того сумбур и решительное развращение детского ума широкими программами — бесспорно, несомненно, ужасающе. У девочки уже образовалось малокровие, доктор требует, чтобы на год она совсем оставила учение, но, по обстоятельствам семьи, это невозможно. Полчаса двенадцатого, и с сильнейшей головной болью, совершенно не гуляв за день, она доучивает урок по педагогике, где написано, что переутомлять способностей не нужно, или по гигиене, где написано о чистом воздухе и необходимости достаточного сна. Ложь всего этого бьёт в голову, как только вы выходите из класса, забываете парты, перст указательный, все признаки ученья...

Итак, будущие матери возблагодарят тысячекратно школу, если, отбросив законы Клисфена, она даст возможность ей со временем хорошо пройти со своим мальчиком первое латинское склонение. Мальчик не оборвётся на уроках; она за ним уже достаточно строго посмотрит и предупредит вынужденную хитрость перед учителем: первый обман — всегда обман из страха. Наконец, сама будет занята. Со всех сторон польза. Но, затем, для домашних сил гимназическая программа всё-таки чрезмерна. Здесь требуется, чтобы гимназия была подвижна, гибка, приспособляема к разнообразию волнующейся около неё жизни, то есть попросту она должна иметь очень умного и добросовестного директора, и этому директору должна быть дана большая свобода.

Все так называемые «русские предметы», то есть весь курс гимназической программы, за исключением математики и языков, проходятся — и могут быть пройдены до завершения — дома не только без труда, но и неизмеримо тщательнее, без зияний невежества, какие бывают у каждого ученика гимназии, приступающего к испытанию зрелости. Но математика и языки — недоступны для семьи. Подвижная гимназия в том может выразить свою подвижность, что, продолжая по остальным предметам лишь зарегистрировать весною зимнюю работу семьи, по тем предметам, в коих семья ничего не может сделать, может считать мальчика или девочку полным своим учеником. То есть, иначе говоря, так как детей, дома занимающихся, непременно будет много, так как недоступные для семьи предметы немногочисленны и будут для всех семей одни и те же, — гимназия без затруднения может открыть, например, в IV–VIII классах вечерние занятия по древним языкам и математике.

Нужно заметить, в гимназии теперь всё как-то неудобно расположено: лучшее для усвоения время — утреннее, проходит в апатичном сидении на уроках. Здесь, по объяснённому выше механизму урока, хорошо приготовившему дома урок нечему научаться, а не приготовивший вовсе урока не научается потому, что не понимает классной работы и обыкновенно только боится, как бы его не вызвали к ответу. Напротив, в вечернее время, при несколько утомлённых силах, по крайней мере физических, и при необходимости нервного успокоения перед сном (условие хорошего сна), мальчик или девочка усиленно работают. Они в это только время и усваивают и засыпают возбуждённые, нередко раздражённые, взволнованные неудачею («не вышла задача»). Уроки школьные неизмеримо полезнее было бы перенести на вечер или на послеобеденное время, отдав утро самой активной работе — приготовлению уроков. В младших классах, по понятной причине, этого нельзя сделать, и вот ещё почему истинным благодеянием было бы, если б семья педагогическою работою своею вытеснила совершенно эти классы. Но в старших классах занятость вечера в гимназии была бы благодетельна и по побочным соображениям, которые здесь излишне объяснять, — и именно на поздний час вечера, непосредственно перед сном, могли бы быть перенесены те 2 или 3 урока по математике и языкам, которые пополняли бы самостоятельную и вообще домашнюю работу юноши.

4.

Да простит читатель мимолётное отступление. В «Военно-полевой хирургии» покойного Пирогова на первых же страницах и раньше объяснения всяких частных болезней и способов их лечения развивается понятие особой, специфической предрасположенности к дурному течению и неблагоприятному исходу болезней в огромных госпиталях. О том, что, при всех неудобствах, бедности, недостаточности средств, в лёгких бараках, не имеющих специфического этого яда, лечение идёт лучше. Это в высшей степени применимо к школе: берегите маленькие школки, плодите их и недоверчиво смотрите на всякую огромную, в 2–3 этажа, педагогическую махину, со многими сотнями учеников, десятками учителей. Можно быть уверенным, все недостатки школы здесь есть в увеличенном виде, «течение всех болезней — дурно». Я говорю это к тому, чтобы внушить читающему мысль, до какой степени не только допустимо, но и желательно развитие между гимназией и семьёю частных школок, с оборванными программами, с неполнотою в проходимых предметах, так сказать, 1/2 или 1/8 гимназии, руководимой частным учителем. Здесь семья находила бы помощь своей работе, могла бы получить то пособие, например, в математике и языках, которого не в силах сама оказать. В такой школе всякий недостаток ученика рано виден, вовремя может быть поправлен; всякая мать в такую школу может прийти с указанием необходимости обратить внимание на этот или тот недостаток сына. Здесь возможно общение, которое, в сущности, невозможно между семьёю, слишком малым миром, и гимназией — миром слишком большим и сложным, «высокоумным». Если такие школы будут руководиться не кандидатами университетов (хотя почему же нет?), недостатка в них не будет. Кто знаком с постановкою учебного дела в гимназиях, наблюдал, вероятно, до какой степени часто учителя, приближающиеся к типу «учёного», страдают недостатками как педагоги. И как часто учителя, еле-еле окончившие курс университета и иногда в нём вовсе не бывшие, бывают виртуозами-педагогами, перед коими «учёные» — если они в то же время и умны — преклоняются с удивлением и истинным уважением. Даже как-то, почему-то «учёность» и «педагогичность» чаще всего обратно пропорциональны — вопрос тонкой и сложной психологии, который здесь мы не будем разбирать.

Вот, в общем, картина постановки обучения в городе, менее правильная (регламентированная), но более живая, одухотворённая, более разнообразная и волнующаяся, чем теперь. Обучение должно как бы пронизывать жизнь, а не стоять в стороне от неё чем-то отдельным, какою-то скалою привилегий, которых все добиваются. Трудится семья, трудится всё общество, трудятся дети — около взрослых; всё серьёзно; пусть даже будет всё немножко сурово: от этого оно не перестанет быть истинно воспитательно и, следовательно, культурно.

Розанов В. В. Сумерки просвещения.

Сборник статей по вопросам образования.

Издание П. Перцова. СПб.:1899. 240 с.


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru