Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№8, Август 2019

ОТКРЫТАЯ ТРИБУНА

Ирина КУЗНЕЦОВА
Путешествие к истине

 

Карамзин и Гольдбах... Может быть, если внимательно рассмотреть цели и результаты путешествий двух столь разных людей, мы лучше поймём роль каждого из них в российской истории, в российской культуре и уясним некоторые особенности естественно-научного и гуманитарного взгляда этих великих на мир?

Христиан Гольдбах — математик, чьё имя сразу вспоминается в связи с проблемой, изложенной им в письме к великому Леонарду Эйлеру. Он занимает не последнее место в российской истории. Был первым конференц-секретарём и советником Петербургской Академии наук и художеств, обучал точным наукам молодого царя Петра II и его сестру Наталью, которая обладала большими способностями к математике. При Елизавете Петровне Христиан Гольдбах находился на дипломатической службе, получил чин статского советника, затем стал тайным советником, то есть одним из высших государственных служащих России.

В Российской империи он оказался после многочисленных поездок по европейским странам. Что толкало его на путешествия, почему он, уроженец Кёнигсберга, весь свой опыт и глубокие знания отдал служению России?

Николай Михайлович Карамзин с юных лет знал, что его жизнь будет посвящена государству Российскому. Он не хотел учиться в европейских университетах, успешно получив глубокое образование на Родине. А что его повлекло в путешествие, которое стало столь важным для российской культуры?

Странствия Х. Гольдбаха начались весной 1709 года, когда студент из Кёнигсберга отправился в недалёкий путь в другой восточно-прусский город — Мемель. Там он познакомился с инженером Дергером, у которого стал брать уроки черчения, обсуждал с ним геометрические и астрономические задачи. Это общение было прямым продолжением контактов, которые он в письмах поддерживал с профессором богословия и математики Кёнигсбергского университета Тойерлейном и профессором Михаэлем Готлибом Ганшем, учеником Христиана Вольфа. Главной темой переписки были математические проблемы. Так что потребность в математическом образовании выступала на первый план в первом путешествии Гольдбаха. Кроме того, подобно большинству математиков, Христиан Гольдбах испытывал любовь к музыке, которая как в средневековых университетах, так и в годы его студенчества рассматривалась как часть математики. Студенты Кёнигсбергского университета обучались игре на музыкальных инструментах, поэтому неудивительно, что в Мемеле Гольдбах брал уроки игры на скрипке и флейте.

В сентябре того же 1709 года Х. Гольдбах прибыл во Франкфурт-на-Одере, в университет, откуда в своё время был приглашён Георг Сабинус — первый ректор Кёнигсбергского университета. Студент Гольдбах посещал курс истории права и курс хиромантии. Это несколько неожиданно для человека, увлечённого математикой, но возможно, что в университете Франкфурта-на-Одере не было хороших специалистов в области точных наук, а природная любознательность заставила Гольдбаха послушать хоть какие-то лекции. Но он не задержался в этом городе и в декабре приехал в Берлин, где познакомился с придворным проповедником Яблонским, внуком известного мыслителя Я. А. Коменского. Для Гольдбаха особый интерес представляло то, что Яблонский помогал великому учёному Лейбницу в создании Берлинской Академии наук. Можно сказать, что не только проблемы математики, но и вопросы организации научных исследований интересовали молодого Гольдбаха.

После года, проведённого в Берлине, в марте 1711 года Гольдбах прибыл в Лейпциг, где в течение месяца слушал лекции в университете, в котором учился его брат. По-видимому, навестить брата было главной целью Гольдбаха, а содержание лекций ему показалось не очень интересным. В апреле он прибыл в Галле, где встретился Х. Вольфом. Именно Вольф, непосредственный ученик Г. Лейбница, в самой решительной степени способствовал тому, что открытия Лейбница в математике и других науках стали известны немецким учёным. Работа с Вольфом в физической лаборатории увлекла Х. Гольдбаха, но брат известил его о приезде в Лейпциг самого Лейбница, и Христиан Гольдбах поспешил туда. Возвратившись в Лейпциг, Гольдбах немедленно представился великому учёному, и тот, по-видимому, обнаружив в молодом человеке хорошие знания и пытливый ум, познакомил его со своими последними открытиями в математике, что означало для молодого человека выход на передний край точных наук.

Лейбниц должен был вернуться в Ганновер, где состоял на службе герцога. Но научные контакты с Гольдбахом не прекратились, они продолжались в письмах. В марте 1712 года Гольдбах приехал в Ганновер, чтобы встретиться с Лейбницем. Возможно, Лейбниц поведал ему о том, что для его научных исследований большое значение имело знакомство с открытиями голландского учёного Левенгука. Это вызвало интерес Гольдбаха к Нидерландам, и в конце мая 1712 года он прибыл в Амстердам, отсюда перебрался в Утрехт, где посещал физические опыты, которые затем в письмах обсуждал с Лейбницем. Лейбниц же делился сведениями, полученными от Гольдбаха, с другими учёными, и имя странствующего кёнигсбергского студента стало упоминаться в переписке немецких учёных.

Все эти посещения немецких исследователей, поездка в Голландию для любознательного Христиана Гольдбаха были важны с точки зрения приобретения новых знаний. Он стремился получить их из первых рук, ведь научных журналов было катастрофически мало. Известно, что в 1665 году министр финансов Франции Ж.-Б. Кольбер основал «Журнал учёных», в котором могли сообщать о своих работах французские исследователи. Через месяц был учреждён журнал «Философские труды Королевского общества», где публиковались английские учёные. А в 1682 году Лейбниц основал научный журнал «Acta Eruditorum». Этим и исчерпывались возможности передачи сведений о научных открытиях в печатных изданиях. По-прежнему, как во времена Р. Декарта, большое значение имела личная научная переписка учёных. Например, научно-эпистолярное наследие Г. Лейбница насчитывает пятнадцать тысяч писем, в которых обсуждались вопросы из различных областей науки. Встречаясь с известными математиками, с немецкими и голландскими исследователями, устанавливая с ними связи, Гольдбах в дальнейшем получал доступ к научной информации через переписку с учёными, которые составили о нём представление в личных встречах и сочли достойным научным партнёром.

Расширяя свои научные контакты, Х. Гольдбах в сентябре 1712 года прибыл в Лондон, где познакомился с И. Ньютоном и другими учёными. Вместе с математиком Н. Бернулли побывал у Э. Галлея, беседовал с известным математиком А. Муавром, с астрономом Дж. Флемстидом. Разумеется, все встречи носили характер научного общения. Кроме того, Гольдбах посетил химическую лабораторию, Лондонское королевское общество, арсенал, аптеку, парламент, частный музей Слоуна, ставший в дальнейшем основой Британского музея. Тем самым он постигал связь фундаментальной науки и её приложений, смог лично присутствовать на обсуждении научных проблем в Лондонском королевском обществе, а также увидеть те эксперименты в лаборатории и арсенале, которые служили источником ряда идей или воплощением теоретических рассуждений.

В Англии Гольдбах встречался с известными художниками и музыкантами, получил представление об английском музыкальном и изобразительном искусстве. Этот интерес к искусству составляет важную личную характеристику Гольдбаха, поскольку в его родном Кёнигсберге не было художественных галерей, частных коллекций живописи, а уровень музыкального искусства был весьма невысок.

Стоит отметить, что к тому времени начались споры о приоритете в создании математического анализа, уже определились сторонники Ньютона и Лейбница. Но, несмотря на неприязнь между противоположными сторонами, Гольдбах спокойно общался с теми и другими. Его интересовали научные проблемы, а не личности творцов математических идей.

В начале декабря 1712 года Гольдбах был уже в Брюсселе. В апреле 1713 года приехал во Францию. В Париже посетил Н. Мальбранша и известного математика П. Вариньона, чьи лекции в Париже слушал великий русский изобретатель Андрей Нартов, с которым в дальнейшем Гольдбах будет сотрудничать в Петербурге.

В начале 1714 года Гольдбах покинул Париж и отправился в Швейцарию, а оттуда в Италию, где общался со всеми известными в стране учёными, а с математиком и астрономом Полени переписывался потом десятки лет. В июле выехал в Вену, осматривая по дороге библиотеки, технические сооружения и музеи тех городов, по которым проезжал. В сентябре через Прагу добрался до Берлина. В декабре 1714 года вернулся в Кёнигсберг, в свой университет. Ещё три года Гольдбах провёл в Кёнигсбергском университете, продолжил научные занятия и переписку с учёными Европы, став важным звеном в системе научных коммуникаций.

Казалось бы, цель его путешествий достигнута, ведь в своих странствиях он познакомился со всеми известными учёными Европы, осмотрел лаборатории, технические сооружения, музеи и библиотеки. Он фактически стал членом европейского сообщества учёных, через переписку включился в процесс живого обсуждения научных проблем, его идеи дискутировались известными исследователями. Но с 1718 года возобновились поездки Гольдбаха. Он отправился на Север, в Швецию, возможно, с неофициальным дипломатическим поручением. Помимо Швеции Гольдбах посетил ряд немецких городов. В январе 1719 года он снова был в Стокгольме. В целом он провёл в Швеции полтора года, став свидетелем различных политических событий. Это тоже было важно для учёного столь широкого кругозора, как Христиан Гольдбах. Он стремился уяснить роль науки и научного сообщества в развитии социума, в политике государства. При этом Гольдбах не оставлял научных занятий, посещал лаборатории, рудники, музеи, картинные галереи. В это же время он сделал открытие в теории рядов и опубликовал свои результаты. Затем ещё несколько лет путешествовал по Европе.

Итак, цель путешествий Христиана Гольдбаха может быть определена как получение знаний, которые должны были ему позволить включиться в общеевропейский исследовательский процесс. Эти знания он черпал из лекций и личных бесед с учёными Европы, а затем посредством переписки с ними присоединился к деятельности научного сообщества своей эпохи.

Весной 1724 года в переписке Гольдбаха всё чаще появляется тема России, Петербурга, предполагаемого открытия Академии наук. В этом проявился его интерес к организации науки, к процессу её институализации. Этот интерес базировался на обсуждениях подобных проблем с Лейбницем, который сыграл ведущую роль в создании Берлинской Академии наук и выступил советником Петра I в формировании проекта Петербургской Академии. К Гольдбаху обращались за советами по той или иной кандидатуре учёных. В октябре 1725 года в Петербург приехали крупнейшие математики того времени братья Бернулли. Инициатором их приезда был Гольдбах. Можно сказать, что Гольдбах занимался подбором кадров для Петербургской Академии наук. Это стало возможным именно в результате его широких связей с европейскими учёными, которые были установлены во время его путешествий.

Встреча с русским посланником, человеком высокообразованным и обходительным, побудила Гольдбаха отправиться в Россию. В августе 1725 года он стал секретарём Академии наук. 26 августа 1725 года в числе пяти академиков Гольдбах был представлен императрице Екатерине I. Началась его деятельность в России, с которой он связал свою жизнь и судьбу.

Х. Гольдбах в Петербурге активно общался с выдающимися математиками, в первую очередь с Эйлером и Бернулли, что стимулировало его математическое творчество, он участвовал в собраниях академиков, вёл подробные записи этих заседаний, что в настоящее время позволяет достаточно точно представлять деятельность Академии наук.

Огромное значение для развития международных связей Петербургской Академии наук имела научная переписка со знаменитыми учёными и с другими академиями. Владевший многими языками, лично знавший всех крупных учёных своего времени, глубоко разбиравшийся в научных проблемах, блестящий стилист Х. Гольдбах сыграл неповторимую и незаменимую роль в установлении научных контактов академии.

Письма Гольдбаха за рубеж, а также экспедициям, направленным на Дальний Восток, содержат ценный материал по истории науки. В письмах к друзьям в Европу Гольдбах нередко выражал радость от своей жизни в России, которую именовал своей дорогой родиной.

В 1741 году к власти пришла Елизавета Петровна, и президент Академии Бреверн возглавил коллегию иностранных дел, куда предложил перейти Гольдбаху. Тот согласился, и императрица возвела его в статус статского советника. В марте 1742 года он прибыл в Москву. С этого времени он жил то в Москве, то в Петербурге. В Москве он, по-видимому, занимался шифровальным делом, в Петербурге — наукой. Весь архив Х. Гольдбаха сохранился в Москве, в Государственном архиве и продолжает служить источником исследований для современных учёных.

Христиан Гольдбах умер в Москве в 1764 году, за два года до рождения Николая Карамзина, к размышлениям о путешествиях которого теперь приступим.

***

Прежде всего надо отметить, что Н. Карамзин отбыл за границу не для обучения в каком-либо университете. Он основательно подготовился к своему путешествию, изучив труды тех авторов, с которыми намеревался встретиться. Начал он своё путешествие с поездки в Кёнигсберг, к Иммануилу Канту.

Этот путь в Европу через Кёнигсберг в дальнейшем станет весьма популярным у тех, кто ехал из Европы в Петербург, или из Петербурга в Европу. Именно так оказался в Кёнигсберге Ф. Лист, направлявшийся в Россию. Через Кёнигсберг проследовали в Петербург Р. Шуман и К. Вик. Из России в Берлин через Кёнигсберг добирался писатели М. Авдеев, К. Аксаков, Д. Фонвизин, поэт А. Блок, композитор А. Рубинштейн и др.

Итак, 19 июня 1789 года Николай Михайлович Карамзин въехал в Кёнигсберг. Если для Николая Коперника после девятилетнего пребывания в Италии Восточная Пруссия казалась медвежьим углом Европы, то Николай Карамзин описывает Кёнигсберг как «один из больших городов в Европе», который «был в числе славных ганзейских городов», и «он кажется многолюдным, потому что множество людей собралось сюда на ярманку» [1, 46]. Своё описание города Карамзин завершает его сравнением с российскими столицами — первой и петровской: «Я видел довольно хороших домов, но не видал таких огромных, как в Москве или в Петербурге, хотя вообще Кёнигсберг выстроен едва ли не лучше Москвы» [1, 46]. Как видим, русский путешественник вполне доброжелательно говорит о Кёнигсберге. В традициях, идущих от автора «Хождения игумена Даниила», пояснять свои описания чужих земель сравнением с русскими ландшафтами, сопоставляет его с Москвой и Петербургом.

В день приезда в Кёнигсберг Н. М. Карамзин побывал «у славного Канта, глубокомысленного, тонкого метафизика, который опровергает и Малебранша и Лейбница, и Юма и Боннета, — Канта, которого иудейский Сократ, покойный Мендельзон, иначе не называл, как der alles zermalmende Kant, то есть всё сокрушающий Кант. Я не имел к нему писем, но смелость города берёт, — и мне отворились двери в кабинет его. Меня встретил маленький, худенький старичок, отменно белый и нежный. Первые слова мои были: «Я русский дворянин, люблю великих мужей и желаю изъявить моё почтение Канту». Он тотчас попросил меня сесть, говоря: «Я писал такое, что не может нравиться всем; не многие любят метафизические тонкости» [1, 47].

Трудно оторваться от этого описания, насколько выразителен язык Карамзина. Русский путешественник ясно сообщает, каким он мыслит Канта: глубокомысленный и тонкий мыслитель, «всесокрушающий Кант», и он хочет, чтобы реальный Кант был именно великим, как в его представлении, ведь Карамзин уже почитает его.

Вот в этом-то отношении Н. Карамзина к кёнигсбергскому философу таится глубокое отличие от позиции Х. Гольдбаха. Гольдбаха не волновало, что в то время, когда он общался с Ньютоном, тот совершенно не сдерживаясь обвинял Лейбница в плагиате, а в журнале Лейбница появлялись порочащие Ньютона статьи. Гольдбаху важны были идеи, а людей, их выдвигавших, он не склонен был идеализировать, считать безупречными. К их личностным характеристикам Гольдбах относился безразлично. Среди ценностей русской культуры одно из центральных мест занимает требование единства слова и дела. Даже в древней русской азбуке буквы Р, С, Т обозначались «Рцы Слово Твердо» — «говори слово твёрдо», то есть дал слово — держись. Для Николая Карамзина исключительно важным было совпадение идей, которые предлагает человечеству философ, и следование этим идеям самим автором.

И вот первые впечатления Н. Карамзина от Канта: «он тотчас попросил меня сесть», то есть в первые же минуты общения проявил внимание и уважение к чужестранцу. Уважение к человеку было характерной чертой кёнигсбергского мыслителя, и чуткий Карамзин это сразу обнаружил.

«С полчаса говорили мы о разных вещах: о путешествиях, о Китае, об открытии новых земель. Надобно было удивляться его историческим и географическим знаниям, которые, казалось, могли бы одни загромоздить магазин человеческой памяти; но это у него, как немцы говорят, дело постороннее. Потом я, не без скачка, обратил разговор на природу и нравственность человека» [1, 47–48]. В этой беседе Карамзин укрепился в убеждении, что Кант обладает обширностью и глубиной знаний, являвшихся фундаментом его исследований, а Кант, по-видимому, уяснил, что имеет дело с образованным человеком. Но главное, что волновало Николая Михайловича — это вопросы нравственности, и он довольно решительно к ним обратился.

В рассуждениях о морали, которыми поделился с Карамзиным И. Кант, русский путешественник узнал идеи, которые соответствовали его почтительному отношению к философу: «Помышляя о тех услаждениях, которые имел я в жизни, не чувствую теперь удовольствия, но, представляя себе те случаи, где действовал сообразно с законом нравственным, начертанным у меня в сердце, радуюсь. Говорю о нравственном законе: назовём его совестию, чувством добра и зла — но они есть. Я солгал, никто не знает лжи моей, но мне стыдно» [1, 48]. Н. Карамзин понял и поверил, что Кант строит свою жизнь в соответствии с нравственным законом.

Ещё один очень важный для Карамзина сюжет в беседе с Кантом касается Лафатера. Русский путешественник сообщает: «Он знает Лафатера и переписывался с ним. «Лафатер весьма любезен по доброте своего сердца, — говорит он, — но, имея чрезмерно живое воображение, часто ослепляется мечтами, верит магнетизму и проч.» [1, 38–39].

Это было послание его московским друзьям-мистикам, увлечённым сочинениями Иоганна Каспара Лафатера. Критическая философия Канта была несовместима с верой в чудеса, и это вызывало неприятие её московскими масонами, пытавшимися отговорить Карамзина от посещения Канта. И вот теперь он указывает, что Кант знает Лафатера и объясняет его веру в магнетизм и прочие противоречащие науке идеи добротой его сердца. Различия взглядов не заставляют И. Канта писать отповеди, подвергать насмешкам мистический настрой Лафатера. С одной стороны, это подтверждает впечатление Карамзина от общения с Кантом, у которого, как замечает русский путешественник, слово и дело не находятся в противоречии, с другой — он хотел бы глубже понять позицию Лафатера. Это стремление к объективности ярко характеризует Николая Карамзина и в то же время позволяет понять, что для него важна не просто истина, но правда, то есть истина, соединённая с нравственностью.

Около трёх часов продолжалась встреча Карамзина с И. Кантом. «Он записал мне титулы двух своих сочинений, которых я не читал: «Kritik der praktischen Vernunft» и «Metaphysik der Sitten», — и сию записку буду хранить как священный памятник» [1, 49]. Из этого высказывания следует, что другие произведения Канта были известны Карамзину, и великий философ в беседе с ним выяснил, что русский путешественник читал его труды, во всяком случае, не было надобности записывать ему названия «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного», «Критику чистого разума».

На этом закончилась встреча Иммануила Канта и его гостя из России — Николая Карамзина. Далее его путь лежал в Берлин, где Николай Михайлович намеревался встретиться с Карлом Филиппом Морицем. «Я имел великое почтение к Морицу, прочитав его «Anton Reiser», весьма любопытную психологическую книгу, в которой описывает он собственные свои приключения, мысли, чувства и развитие душевных своих способностей. «Confessions de J.-J. Rousseau», «Stillings Jugendgeschichte» и «Anton Reiser» предпочитаю я всем систематическим психологиям в свете» [1, 81].

Это мимоходное замечание Н. Карамзина указывает на его обширные знания разных областей науки, в частности, на знакомство с систематическими курсами психологии, а также понимание психологических аспектов «Исповеди» Руссо и «Юношеской истории» Штиллинга.

Мориц хорошо принял Карамзина, их светская беседа касалась различных вопросов, в том числе лингвистических. Мориц поведал о своей ссоре с «Кампе, славным немецким педагогом». «Странные вы люди! — думал я, — вам нельзя ужиться в мире. Нет почти ни одного известного автора в Германии, который бы с кем-нибудь не имел публичной ссоры; и публика читает с удовольствием бранные их сочинения!» [1, 83]. Вот и ещё один ответ на вопрос, с каким отправлялся в путешествие Николай Михайлович: увидеть европейскую культуру в лицах.

Следующим деятелем европейской культуры, с которым непременно хотел увидеться Карамзин, это И. Г. Гердер, чьи произведения читал Николай Михайлович и составил по ним представление об авторе. Можно сказать, что теоретически Карамзин подготовился к встрече с выдающимся философом и культурологом, теперь он стремился лично убедиться в том, что образ Гердера, живущий в его воображении, соответствует реальному человеку. «Он встретил меня ещё в сенях и обошёлся со мною так ласково, что я забыл в нём великого автора, а видел перед собою только любезного, приветливого человека. Он расспрашивал меня о политическом состоянии России, но с отменною скромностию» [1, 117].

Обратим внимание, Гердер расспрашивал Карамзина о России. Стоит вспомнить, что к ней у него было особое отношение, его даже называли «горячим российским патриотом» [3, 123], ведь именно благодаря русскому военному врачу, находившемуся во время Семилетней войны в Восточной Пруссии, который оплатил учёбу Гердера в Кёнигсбергском университете, будущий историк и теоретик искусства получил хорошее образование. Затем Гердер работал в Риге, входившей в состав Российской империи, и эти годы он всегда вспоминал с любовью. Так что не было ничего удивительного в том, что разговор о России был приятен И. Гердеру. Общение доставило удовольствие обоим собеседникам, поэтому они встретились ещё раз на следующий день.

«Дух ваш», — сказал я, прощаясь с ним, — известен мне по вашим творениям; но мне хотелось иметь ваш образ в душе моей, и для того я пришёл к вам — теперь видел вас и доволен» [1, 121].

«Приятно, милые друзья мои, видеть, наконец, того человека, который был нам прежде столько известен и дорог по своим сочинениям; которого мы так часто себе воображали или вообразить старались. Теперь, мне кажется, я ещё с большим удовольствием буду читать произведения Гердерова ума, вспоминая вид и голос автора» [1, 122].

Кроме Гердера, Карамзин желал встреться в Веймаре с Кристофом Виландом, поэтом и прозаиком, произведение которого «История абдеритов» было ему хорошо известно. По-видимому, некоторые идеи запали ему в душу, по крайней мере мысли Виланда о братстве людей культуры, о республике философов. Но вопреки своим утверждениям о братстве мудрых людей с Востока и Запада [2, 75–76] Виланд не сразу согласился на просьбу Карамзина о встрече, сославшись на нелюбовь к новым знакомствам, высказав удивление, граничащее с подозрительностью, относительно того, что русский путешественник прекрасно говорит по-немецки.

Карамзин не отступил, беседа состоялась. «С любезною искренностию открывал мне Виланд мысли свои о некоторых важнейших для человечества предметах. Он ничего не отвергает, но только полагает различие между чаянием и уверением. Его можно назвать скептиком, но только в хорошем значении сего слова» [1, 123], — подвёл итог встречи Николай Михайлович. Всё же удалось ему установить душевный контакт с Виландом, который как личность не разочаровал его.

И наконец Карамзин отправился в Швейцарию к Лафатеру, о котором говорил с Кантом и которого московские друзья противопоставляли кёнигсбергскому мыслителю. Он добрался до дома Лафатера, представился, и писатель, узнав, что перед ним москвитянин, с которым он обменялся письмами, расцеловал Карамзина [1, 163]. Этот радушный приём тронул Николая Михайловича, однако оказалось, что в данный момент Лафатер занят важной работой, но можно обождать его в кабинете. Карамзин остался на несколько часов среди книг в кабинете хозяина, который несколько раз заходил туда, чтобы взять книгу или какие-то записи. Казалось бы, то, что хозяин оставил Карамзина в кабинете, среди книг, возможно, интересных гостю, говорило о доверии к русскому путешественнику. Однако, как признался Николай Михайлович, это не доставило ему удовольствия, он был несколько обескуражен таким поведением Лафатера. Затем знаменитый писатель с весёлым видом пригласил Карамзина следовать за ним и повёл в собрание цюрихских учёных. По-видимому, Карамзин начал испытывать определённое разочарование, внимая характеристике, которую Лафатер дал Неккеру, государственному деятелю Франции. В послании на Родину Карамзин сознался, что не чувствовал себя в разговоре с Лафатером свободно, испытывал что-то подобное давлению учителя, поучавшего ученика [1, 165].

Состоявшаяся на следующий день встреча тоже не очень вдохновила Карамзина, поскольку он присутствовал в разношёрстном обществе, люди сновали туда-сюда, так прошло несколько часов, точнее с одиннадцати утра и до четырёх пополудни, а затем Лафатер оставил своих посетителей и куда-то ушёл, и больше не возвращался [1, 166–167].

Но Лафатер не забыл о своём московском знакомце и пригласил его отправиться в гости к приятелю-священнику, который жил в горах. Подъём был нелёгким, но приём, оказанный гостям, искупил трудности восхождения на гору. Особенно обратил внимание Карамзин на игру, состоявшую в ответах на вопросы. При этом Карамзин выделил не ответы Лафатера, а дочерей священника, прокомментировав их. «Вопрос: «Кто есть истинный благодетель?». Ответ: «Тот, кто помогает ближнему в настоящей его нужде». Сей ответ, при всей своей простоте, заключает в себе разительную истину. Давай всякому то, в чём он на сей раз имеет нужду; не читай нравоучений тому человеку, который умирает с голоду, а дай ему кусок хлеба; не бросай рубля тому, кто утопает, а вытащи его из воды» [1, 169].

Комментарий Карамзина совершенно в духе моральных воззрений Канта, что свидетельствует о том, что Кант, беседовавший с молодым русским путешественником три часа, не отвлекаясь ни на что другое, оставил заметный след в душе Николая Михайловича. В то же время ответов Лафатера Карамзин в своих «Письмах» не привёл, что заставляет предположить, что они не показались ему важными для сообщения читателям.

Несмотря на то, что и дальнейшее общение с Лафатером проходило всегда в присутствии множества людей, Н. Карамзин сумел составить о нём своё мнение. Он увидел истинную доброту писателя и богослова, бросившего все дела и поспешившего к умирающей бедной старухе, доброту человека, который нашёл слова, утешившие её близких, дал им немного денег. «Где вы берёте столько сил и столько терпения?» — сказал я Лафатеру, удивляясь его деятельности. «Друг мой! — отвечал он с улыбкою. — Человек может делать много, если захочет, и чем более он действует, тем более находит в себе силы и охоты к действию» [1, 177–178].

Можно сказать, что Н. Карамзин, в соответствии с максимой Канта, требовавшей иметь мужество пользоваться собственным умом, в общении с Лафатером проявил объективность, отмечая и не очень приятные ему моменты, но в целом пришёл в согласие со своим представлением о том, что швейцарский писатель — достойный человек. При этом у него произошло внутреннее примирение сциентистской позиции Канта со спиритуализмом Лафатера. Другими словами, Карамзин убедился, что в отношении к деятельности, к её нравственной составляющей, И. Кант, не принимавший ни при каких условиях мистических рассуждений, и Лафатер, считавший возможным животный магнетизм в духе Месмера, находились не на противоположных сторонах баррикады, а обладали единством людей, подчиняющихся категорическому императиву.

***

Итак, в своих путешествиях Х. Гольдбах и Н. Карамзин встречались с известными людьми, с крупными математиками и естествоиспытателями или с философами и писателями, властителями дум научного или гуманитарного сообщества. На этом, пожалуй, сходные черты их странствий и заканчиваются. А далее наблюдаются заметные различия.

Гольдбах в своих встречах с европейскими учёными стремился открыть для себя неизвестное — новые научные идеи, новые методы исследований, новые приложения теоретических достижений. Его совершенно не интересовали личные отношения учёных, их споры о приоритете, обсуждение их деяний с точки зрения морали.

Вопрос о том, совместима ли гениальность со злодейством — это совершенно русский подход, и он неявно присутствует в цели путешествий Карамзина. В самом деле, Карамзин не интересовался новациями, не спрашивал своих собеседников, над чем они работают, какие проблемы они пытаются разрешить. Он хотел в личных беседах подкрепить свои впечатления от изучения трудов европейских авторов, соотнести идеи и личности творцов этих идей. Он уже многое знал о европейской культуре, и для него важно было установить, можно ли доверять её создателям. Наверное, эта проблема актуальна и сейчас, как и на исходе XVIII столетия.

Можно предположить, что подход Х. Гольдбаха характерен для естествоиспытателя и математика. Для них важна истина, причём эта истина, по их убеждению, обязательно будет открыта тем или иным учёным, независимо от их личных качеств. Например, Х. Гольдбах прекрасно знал, что Мариотт открыл тот же закон независимо от Бойля, сформулировавшего его раньше. Или в математике: работы по теории вероятностей параллельно делались Паскалем и Ферма. Гольдбах был убеждён в абсолютной объективности научных теорий, истинность которых доказана.

Что касается Карамзина, то его встречи с авторами произведений, им тщательно изученных, его собственная позиция были определены системой ценностей русской культуры. В Западной Европе начиная со Средневековья поэты (менестрели, труверы, трубадуры, миннезингеры, ваганты) состояли на службе при дворах королей, при рыцарях, чьи подвиги они воспевали. Например, Вальтер фон дер Фогельвейде, памятник которому сохранился в Калининграде, в зоопарке, служил Оттону IV, Гогенштауфену, герцогу Каринтийскому и др. Точно так же в эпоху Возрождения поэты нанимались к тому или иному меценату, служили при дворах правителей. Как отметил профессор В. Х. Гильманов в своей книге о Симоне Дахе, все стихи этого кёнигсбергского поэта были написаны на заказ. «Дах возводит поэтическое творчество в ремесло, в равноправный источник доходов» [4, 145].

В русской культуре, как в эпоху Средневековья, так и после петровских реформ, которые секуляризовали культуру, Слово оставалось центром русской культуры. Поэт, писатель в России — это не ремесло, а Божий дар. Если в русской средневековой культуре летописец — это инок, ведущий строгую праведную жизнь, то и в светской культуре право на Слово приобреталось высоким моральным авторитетом. Н. М. Карамзин предпринял своего рода паломничество к европейским мыслителям, желая убедиться, что они делом, своей жизнью оправдывают свою миссию духовных вождей.

Христиан Гольдбах благодаря своим путешествиям включился в научную деятельность европейского сообщества. Однако особую роль переписка, его контакты с учёными сыграли тогда, когда он обрёл в России «свою дорогую родину», как он выражался. Ибо именно здесь он стал не просто математиком, в тиши кабинета решающим сложные проблемы, но человеком, влияющим на судьбу страны, занимаясь организацией науки, участвуя в дипломатической работе. Он обрёл вдохновляющее чувство причастности к великим делам России.

Николай Карамзин от рождения был предназначен служению Отчизне; взрослея, он сознавал свою связь с историей и судьбой России. Ей он служил и своим путешествием. Он раскрыл для соотечественников привлекательные лики великих европейцев, но, что ещё важнее, задал этический идеал русского писателя, русского поэта как человека благородной души, безупречной честности, идеал бесстрашного стремления к правде, для которого Слово — это миссия. Н. М. Карамзин с поразительной ясностью сказал о том, что литература в России должна быть нравственным авторитетом, руководителем общественной жизни.

Литература

1. Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Повести. — М.: Правда, 1980.

2. Виланд К. М. История абдеритов. — М.: Наука, 1978.

3. Гайм Р. Гердер, его жизнь и сочинения. — СПб.: Наука, 2011.

4. Гильманов В. Х. Симон Дах и тайна барокко. — Калининград: Терра Балтика, 2007.

КУЗНЕЦОВА Ирина Сергеевна,

профессор Балтийского федерального университета имени Иммануила Канта, доктор философских наук


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru