Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№8, Август 2019

КОНТЕКСТ

Владимир РАЗУВАЕВ
Государственные перевороты в политике

 

У постоянного автора нашего журнала Владимира Витальевича РАЗУВАЕВА буквально на днях выходит монография. Она называется «Государственные перевороты в политике», а издаёт её Центр гуманитарных инициатив (Москва — С.-Петербург). О содержании книги говорят названия некоторых глав: «Переворот Феофано и Иоанна Цимисхия», «Переворот Елизаветы Петровны 1741 года», «Переворот Екатерины II», «Заговор как подготовка государственного переворота»… Новую работу автора, более сотни научных трудов и семи монографий, конечно, с интересом прочтут и политики, и политологи, и обычные читатели.

В. В. Разуваев любезно предоставил возможность опубликовать одну из глав новой книги. Поздравляем Владимира Витальевича с большим событием в жизни каждого творческого человека, желаем новых книг и публикаций — в том числе на страницах журнала «Стратегия России»!

Первая проблема, с которой сталкивается любой исследователь, как ни странно: а что он, собственно говоря, изучает? Иногда это вполне понятно, иногда нет. Например, существуют сотни определений термина «культура»1, и в зависимости от выбора учёного в отношении этой проблемы меняется его угол зрения и, соответственно, не только его позиция к объекту изучения, но и возможные результаты. Я понимаю, что временами никаких вопросов не возникает, однако это не всегда продуктивно с научной точки зрения.

В нашем случае речь идёт об определении «государственный переворот». Есть несколько давних и общепринятых примеров, которые будут разобраны ниже. Однако есть и несколько вопросов, которые должен иметь в виду любой исследователь, занимающийся этой проблемой.

Априори понятно, что государственный переворот связан с политическим насилием, ведущим к изменению власти в государстве. Однако что такое «политическое насилие»? По этому вопросу существует многочисленная литература, которая трактует этот термин различным, но всё же схожим образом. Если перевести всё в плоскость определения государственного переворота, то мы будем иметь такие результаты. Когда группа солдат во главе с сержантом в Чёрной Африке без предварительной подготовки врывается в президентский дворец и свергает главу государства, то это насилие и переворот. Когда группа леди и джентльменов, вступив в предварительный заговор, свергает на партийном совещании парламентской фракции своего лидера и главу правительства против его воли, за чем следует смена премьера и состава кабинета министров, то это ни в коем случае не насилие и не переворот, а просто демократическая процедура. Фарисейство? Не буду сейчас отвечать на свой же вопрос.

Значительная часть публикаций о переворотах базируется на исследованиях регионального значения, главным образом в Латинской Америке2, Африке3 и Азии4. Количественно дело действительно обстоит таким образом, как рассказывалось чуть выше. Однако всё гораздо сложнее. Существуют государства, которым не угрожает попытка государственного переворота5. Но и тут, мне представляется, имеет место явное упрощение. В 1973–1974 годах в Вашингтоне пошли упорные слухи о том, что президент Ричард Никсон, которому грозил импичмент, может пойти на военный переворот. Предпосылки к этому были. Другое дело, что его не поддержала армия6. В данном случае имеется в виду комитет начальников штабов.

На мой взгляд, государственные перевороты в целом выглядят довольно примитивно. В отличие от политических интриг они кажутся прямолинейными и упрощёнными политическими действиями. Разумеется, есть исключения. В отличие от некоторых других, переворот в Джакарте в 1965 году представляется очень многоплановым и интересным с точки зрения его анализа. Там речь шла не об одномоментном захвате власти, но о многоплановом перевороте, который касался государственной и партийной структур, взаимоотношения общества и вооружённых сил, даже идеологии правящего режима7. Исчезла с политической арены навсегда местная компартия, было устранено несколько влиятельных генералов, изменилась идеология страны, ушли в прошлое революционные мотивы офицеров вооружённых сил. Заодно кардинально изменилась конфигурация международных отношений в регионе. Не будем забывать, что новый президент Сухарто после своего успешного переворота установил режим, который убил от полумиллиона до миллиона индонезийцев только за первый год правления. Президенты Саддам Хусейн и Иди Амин также являются показательными в плане массовых расправ с согражданами после своего прихода к власти. Очень сложной политическая ситуация была в течение нескольких десятилетий в Гане8, в том числе и потому, что Кваме Нкрума, возможно, завысил своё понимание уровня политического развития страны. Проще говоря, президент страны был слишком интеллектуален. Или наивен. Впрочем, это тема для особого разбора.

Существует концепция, согласно которой военные перевороты являются своеобразным плебисцитом военных в отношении существующего режима. Власть устоит против переворота, если у неё большая поддержка среди населения, и падёт, если рейтинг надёж на неё слишком низок. Теория довольно интересная по замыслу. Первое обоснование её, насколько помню, появилось ещё в начале 1980-х годов. Потом оно было развито, однако смысл остался прежним.

Суть идеи состоит в том, что для успеха переворота куда большее значение имеет то, насколько он отражает желание и интересы масс, нежели быстрота и техника этого политического действия. Соответственно, можно сделать вывод, что высокая популярность режима является гарантом его неприкосновенности и наоборот. Это, правда, не совпадает с мнением тех авторов, которые утверждали и утверждают, что правильная техника переворота куда важнее всего остального9, однако следует упомянуть и эту точку зрения.

Есть интересные попытки разбить перевороты в зависимости от групп, которые были их инициаторами: элиты, этнические образования и так далее10. Изучивший статистику переворотов в Африке Роберт Джакман утверждал, что на данном континенте перевороты чаще происходят в странах с доминирующей этнической группой (более 44 процентов населения), нежели в более гетерогенных странах11. В ряде исследований изучались отличия в переворотах в Африке от других континентов. Общий вывод — они незначительны12. В середине XX столетия в Эквадоре произошла серия государственных переворотов или их попыток13. Подобно многим другим латиноамериканским государствам, страна была расшатана как изнутри, так и извне. Этот фактор кажется мне более весомым, чем этнические характеристики, хотя они также крайне интересны для анализа. Правда, слабость государственной власти далеко не всегда является предпосылкой успешного переворота. Дело в том, что в политике на первое место зачастую выходит относительность.

Перевороты временами бывают многослойными. Мне кажется, что было бы неверным при анализе действий ГКЧП в августе 1991 года ограничиваться только этим периодом. После поражения попытки путча почти моментально на смену ему пришёл новый переворот, который было бы правильно, как мне представляется, не объединять с его предшественником: ориентация шла на тотальную смену власти, геополитических ориентиров и конфигурации управления страной. На смену федеральному руководству едва ли не насильственно пришло руководство региональное, в первую очередь в России. После чего сначала были уступлены территории (Прибалтика) и распущен Верховный Совет СССР, резко урезаны полномочия президента страны и правительства. В нём, напомню, оказалось только два министра — обороны и иностранных дел. Остальные, находившиеся на министерских постах были только «исполняющими обязанности». Затем страна была вообще развалена с очень далеко идущими последствиями.

Когда вспоминают о государственных переворотах, осуществляемых или планируемых коалицией, то, как считают некоторые исследователи, на первое место выходит личная материальная заинтересованность участников14. Речь, конечно, идёт не только о деньгах или вульгарном подкупе. Сама по себе идея интересна с исследовательской точки зрения и заслуживает, на мой взгляд, дальнейшего рассмотрения. Но тут же неизбежно встает вопрос: что такое в данном случае коалиция? Совместные действия заговорщиков? Так они почти неизбежны при почти каждом перевороте. Если же тут имеется в виду альянс политических сил, то почти любой из них обречён на провал, поскольку в заговор втягивается слишком много людей, часть из которых почти наверняка окажется ненадёжной. Иными словами, власти узнают о готовящемся перевороте и примут соответствующие меры.

Но это только первый вопрос. Проблема в том, как мне кажется, что подавляющее большинство участников переворотов, а не только руководители, имеют заинтересованность, в том числе материальную, в успехе предпринимаемого ими политического действия. Одни рассчитывают на финансовую прибыль, другие — на повышение по службе (с надеждой на увеличение зарплаты), третьи — на то, что станут идеологическими бенефициариями, четвёртые хотят эмоционального всплеска (что отнюдь не отменяет предыдущих пунктов) — это для них куда более важно в силу особенностей их характера.

Моё общее видение ситуации состоит в том, что мы в своих исследованиях оказались во многом стиснуты рамками, которые определили наши предшественники. Вполне естественно и закономерно, что мы опираемся на их понимание политологии и используемые ими термины. Правда, политология в случае с государственными переворотами только адаптировала понятие, которое уже было выработано в практической деятельности. Если называть вещи своими именами, то это западная политология, которая в силу ряда причин оказалась главенствующей во всём мире. Безусловно, она хорошо разработана. Для сравнения хочу напомнить, что политологии в России долгое время вообще не было, как и публичного обсуждения политических вопросов, и только Екатерина II разрешила подданным обсуждать и даже критиковать решения власти. Последствия для очень запоздалого развития политической науки в нашей стране вполне очевидны. Но вообще надо иметь в виду, что политология идёт от сложившейся на Западе политической системы, которая защищает себя не только в политике, но и в политической науке. Это естественно и оправданно. Для неё. То есть для западной политической системы.

И вот тут мы оказываемся в очень интересной, с точки зрения исследователя, ситуации. Настоящая наука не знает ни национальности, ни границ (это трюизм, однако позвольте мне его привести). Политологические исследования всегда индивидуальны, сколько бы авторов ни подписались под статьей или монографией. А это означает, что менталитет политолога хотя и оказывает существенное влияние на его взгляды, однако не имеет безусловного на них воздействия. Это парадокс, какими полна наука, но всё-таки, когда речь идёт о ней, он таковым не выглядит. Или, скажем по-другому, является правилом, а не исключением.

Впрочем, я сейчас веду речь не о менталитете политологов (не только западных), а о проблемах подхода к понятию «государственный переворот». Например, жёсткое настаивание ряда исследователей, что это политическое действие всегда незаконно, может быть поставлено под сомнение. Впрочем, всё зависит от точки зрения конкретного учёного. Интерпретации возможны разные, как и в случае с «группой леди и джентльменов», которые свергают лидера своей партии и главу правительства.

Переворот вырастает во многом из особенностей политической культуры. Скажем, в Исландии этого политического действия не было никогда, разве что за исключением давно прошедших времен (события конца 2010 — начала 2011 года нельзя принять за переворот в точном смысле этого слова). Зато есть страны, где насильственные смены власти встречались слишком часто, чтобы считать их если не правилом, то специфической особенностью. Принципиальной особенностью русской истории являлся тот факт, что военные никогда не вмешивались в политику, чтобы защитить свои корпоративные интересы, хотя временами в этом нуждались15. Автор этого тезиса забыл о том, как при Петре III гвардия не желала идти походом на Данию, но это исключение, которое, скорее, подтверждает правило.

Политическая культура страны во многом вытекает из образа жизни её населения. Это совокупность стандартизированных привычек и практик, которым следует общество. В случае с государственными переворотами это подтверждается16. Вслед за постепенной и, естественно, очень медленной эволюцией политической культуры наступают изменения. Меняются материальные и социальные ценности групп граждан, вне зависимости от того, к какому континенту они принадлежат, меняется и отношение их к государственным переворотам. Возможно, именно поэтому переворотов стало гораздо меньше, чем раньше.

Попытка переворота 1962 года в Ливане была произведена примерно сорока солдатами и несколькими сотнями вооружённых сочувствующих из числа гражданских лиц, членов Сирийской социальной националистической партии. Она функционировала в основном в Ливане, а в Сирии её филиал был подавлен в 1955 году. Гражданские принимали участие как в разработке сценария захвата государственной власти, так и в вербовке военных, не говоря уже о самом выступлении. Попытка переворота принципиально отличалась от аналогичных действий в других арабских странах, где инициативу брал на себя офицерский корпус.

В ситуации с этой попыткой переворота ясно, что во главу угла надо ставить идеологические и политические разногласия между Сирийской социальной националистической партией и ливанским государством. По сути своей они были нерешаемы за счёт возможного компромисса, потому что противоречия были слишком велики. Именно потому партия делала ставку на насильственный захват власти. Детально описывать то, что разделяло две стороны, означало бы уклониться в сторону от основной темы, тем более что они были проанализированы в предыдущих трудах17. Для нас тут важно, в связи с политическими выводами данного политического действия, подчеркнуть следующее: хотя обычно в государственных переворотах военные почти всегда являются инициатором и исполнителем попытки захватить власть, это правило имеет исключения. Возможны ситуации, когда армия идёт за политически активной частью общества. Так было, например, во время Октябрьского переворота в России в октябре (ноябре) 1917 года.

Обратим внимание ещё на одну особенность попытки ливанского переворота. Как правило, это политическое действие совершается, когда страна находится в социально-экономическом, или политическом, или этническом кризисе. Возможен также кризис «дворцовый». Однако ничего этого в ту пору в Ливане не было, страна жила стабильно. Больше того, наблюдался относительный экономический рост18.

Сирийскую социальную националистическую партию в Ливане подтолкнули к попытке переворота по крайней мере три причины.

1. Мятежники, в первую очередь оппозиционная партия, были откровенно разочарованы провалом своих попыток наладить отношения с правящим режимом. Их жёстко лишали возможности участвовать во власти даже на местном уровне.

2. Мятежники в армии были недовольны попытками руководства страны провести реформу вооружённых сил, изменить состав военного истеблишмента и лишить их части «бонусов».

3. Мятежники в целом выражали недовольство политикой и экономикой правящего режима.

Наконец, мятежники выступали за создание нового национального государства, которое охватывало бы Ливан, Сирию, часть Турции, Палестину, Израиль, Кипр, Иорданию, Ирак и Кувейт, а также Синайский полуостров. Руководство Ливана с ними было решительно не согласно19.

Вообще слово «переворот» (coup) многозначно. Оно применимо к разным видам деятельности. В любом случае мы должны отталкиваться от привычной интерпретации данного термина. Может показаться, что это сужает возможности анализа, однако надо играть по правилам игры, пусть даже они изначально ограничены, потому что на этом основана любая наука, в том числе политическая.

Здесь есть лингвистический нюанс, который идёт от представления о том, что «переворот» — это обязательно нечто резкое и необычное. Примеров тому много, и каждый их знает (например, переворот в физике в результате появления теории относительности Альберта Эйнштейна). Разумеется, эту интерпретацию данного термина можно поставить под сомнение в случае с политикой, однако необходимо иметь в виду, что мы должны не только отталкиваться от своего личного восприятия, но и учитывать сложившиеся традиции.

Для того чтобы прийти к определению термина «переворот», надо отделить его от понятий «революция» и «восстание». Все три направления в чём-то смыкаются (например, в том, что они направлены на изменение власти), а в чем-то радикально противоречат друг другу.

Как мне представляется, принципиальное отличие переворота от революции и восстания состоит в том, что в первый вовлечено относительно ограниченное количество людей, которые преследуют ограниченное количество целей. Что собой представляют революция и восстание, не говоря уже о мятеже, лучше прочитать у других авторов. При этом, правда, необходимо помнить о том, что переворот может перерасти в революцию, что мировая история демонстрировала несколько раз. Пример Октябрьского переворота 1917 года в России об этом наглядно свидетельствует.

В то же время необходимо, конечно, чётко отличать перевороты от революций. Временами разграничений в науке практически не было. В частности, это проблема «цветных революций»20, распространившихся в последние годы. Анализировать её я не буду, потому что она существенно отличается от моего взгляда на особенности переворотов. Дело не в современных технологиях. Проблема в том, что в данном случае технология свержения власти имеет свою специфику (в частности, она предполагает вовлечение в политическую «игру» масс людей), которая отличается от того, что принято называть «переворотом».

Ещё одна тема связана с оценкой места заговора в государственном перевороте. В принципе, этот вопрос выглядит интересным с точки зрения читателя, но я как автор не всегда и даже далеко не всегда солидарен с ним. Как это часто бывает, один из самых проблематичных вопросов: а что такое этот самый заговор? Далее следует ещё один: а какое место он занимает в государственных переворотах? Примитивный (но неправильный) ответ: важнейшее, потому что во время заговора решается судьба переворота. Сошлюсь на переворот Елизаветы Петровны, где этот тезис поставлен под сомнение.

Однако едва ли можно сомневаться в том, что заговор является частью политики. В принципе, государственный заговор выглядит как действие группы людей, объединившихся для того, чтобы свергнуть руководство страны и самим занять его место. Либо поставить своих адептов. Это правильный, хотя и слишком простой ответ на вопрос о том, что такое данное политическое действие. Слишком простой потому, что в истории и в политике почти никогда ничего не бывает слишком просто.

Правильный ответ потому, что в заговоре действительно участвует группа людей, которые собираются свергнуть руководство страны. Однако не обязательно они сами собираются занимать его место. В отношении последнего тезиса есть множество примеров, которые его подтверждают.

Как бы то ни было, очевидно, что заговор представляет собой что-то вроде предварительного этапа государственного переворота. В это время начинает функционировать группа людей, которые должны осуществить захват власти. Тогда же обычно распределяются будущие посты. Однако исключений слишком много, чтобы воспринимать эти тезисы как нечто однозначное. Для этого достаточно вспомнить хотя бы судьбы Никиты Панина и Петра Палена. Они ничего не получили, особенно учитывая двадцатипятилетнюю ссылку Палена.

Кроме того, история переворотов свидетельствует о том, что заговор отнюдь не обязательно должен предшествовать этому политическому действию. Слишком часто успех обеспечивают импульсивные (зачастую вынужденные) действия, чтобы выстраивать на подготовленности и рациональности некую схему изменения в составе государственного строя.

Во время стандартного заговора фактически решается, кто будет стоять во главе грядущего переворота или его попытки. Разумеется, это могло быть сделано ещё до его начала или подразумевалось логикой этого политического действия. Возможен также вариант, когда руководитель переворота был им только номинально. Политика знает множество исключений из жёстких правил, которые сама навязывает.

Макиавелли был ярым противником самой идеи заговора. Возможно, потому что сам пал его жертвой. Его идея состояла в том, что заговорщики почти наверняка выдадут друг друга властям. Тогда перед нами неизбежно встаёт вопрос: почему они, то есть заговорщики, делали это в истории далеко не всегда. Впрочем, у нас нет достоверных свидетельств обо всех заговорах. В некоторых случаях власти предпочитали умалчивать об этих разоблачённых политических действиях, чтобы не вызывать негативной реакции общества.

Дочь византийского императора Алексея I Комнина, Анна Комнина, в своей знаменитой «Алексиаде» писала: «Повсюду тогда возникали многочисленные заговоры, и Алексей нуждался в постоянном присмотре и поистине многоглазом страже. Ведь ночь, как и день, была полна опасностями для императора, вечер встречал его новыми бедами, и ещё большими несчастиями грозило ему утро. Разве не нуждался император в тысячеглазом страже, когда столько негодяев злоумышляли против него: одни метали в него стрелы, другие точили мечи, а третьи, не в силах ничего предпринять, пускали в ход болтливые языки и злословие?»21. Здесь надо уточнить, что Анна Комнина в качестве стража своего отца имела в виду свою мать Ирину как единственно надёжного союзника главы государства. Сам он это мнение не разделял, однако удовлетворимся точкой зрения дочери.

Как бы то ни было, в этом эмоционально написанном отрывке явственно следует посыл: власть всегда находится под угрозой и её постоянно требуется охранять. Бесспорная точка зрения, которая была подтверждена всей мировой историей. Не менее бесспорная точка зрения и в том, что государственные перевороты были всегда, сохраняются до настоящего времени и останутся в дальнейшем. Здесь вам придётся полагаться на мою интуицию, или, что лучше, на сохранившуюся динамику насильственной смены власти и попыток это сделать.

Если всё это так, то ситуацию можно объяснить только тем, что государственные перевороты находятся настолько глубоко в политике, что являются частью её, как заговоры или политические интриги. Если кому-то кажется, что речь идёт только о развивающихся странах, то я приведу и другие примеры в других частях света. В частности, в Соединённых Штатах.

В подавляющем большинстве случаев государственные перевороты и заговоры осуществляются военными. Наиболее простое объяснение — наличие оружия и воинской дисциплины. С этим можно спорить, однако вся мировая история показывает, что данное политическое действие чаще всего осуществляется армией, точнее, определёнными её подразделениями. Однако мы должны принять во внимание, что и это правило не обходится без исключений. Многое, конечно, зависит от того, что понимать под государственным переворотом.

Общие предпосылки к перевороту развивающихся стран, находящихся в процессе модернизации, неоднократно были исследованы западными учёными22. Разумеется, руководство стран, понимающее риски возможных попыток переворотов, предпринимало шаги по их нейтрализации, в частности, делались попытки разделить армию на соперничающие фракции23. Проблеме армии в её взаимоотношениях с обществом исследователи посвящали немало работ24, хотя, судя по происходящему и частоте публикаций, актуальность этой темы в настоящее время не столь велика, как прежде.

Заговор, если смотреть со стороны обывателя, это нечто таинственное, даже мистическое. На самом деле всё куда проще, что делает анализ этого политического феномена намного сложнее. Чаще всего это нечто спонтанное, которое происходит в политическом плане под влиянием нехватки времени и отсутствием возможности реагировать другим образом на действия правящей верхушки. Длительный заговор почти невозможен, потому что чреват его раскрытием либо в результате действий спецслужбы, либо предательства кого-либо из заговорщиков, либо попросту случайности. Однако следует признать, что предварительная подготовка (заговор) к государственному перевороту встречалась в истории слишком часто, чтобы не считать её неотъемлемой частью политики.

Специфика заговора, видимо, прежде всего в том, что в отличие от большинства сегментов политики он проводится втайне. В подавляющем большинстве случаев можно предположить, что он развивается с нарушением действующего законодательства. Эти два аспекта выглядят интересными для анализа, однако не следует забывать, что значительное число политических действий также проводятся в секрете. Скажем, такое бывает при подготовке избирательных кампаний на их начальном этапе. Впрочем, они обычно являются закрытыми и после него. В противном случае могут быть серьёзные негативные последствия. Вспомним хотя бы предвыборную кампанию Хиллари Клинтон во время её второй попытки быть выдвинутой от Демократической партии США на президентских выборах. Приблизительно то же самое можно сказать и о возможных нарушениях законодательства. Они случаются слишком часто во время подготовки и проведения избирательных кампаний, чтобы не считать их нормой современной (и тем более прошлой) политической жизни. Упомяну в этой связи хотя бы тему политического финансирования, и всё станет понятным.

Со стороны может показаться вызывающим моё обращение к теме рационализма в проведении государственных переворотов. Вместе с тем, я уверен, надо учитывать основные тренды современной науки. Интерес к рационализму в социальных науках к ним относится. Речь в моём случае идёт не об ориентации на моду. Я очень скептически отношусь к попыткам рационализировать чуть ли не всё происходящее, в том числе и в политике. В то же время крайне интересно посмотреть на политику с неожиданной точки зрения, откуда она никогда не рассматривалась. Именно этим и вызвано моё внимание к этой проблематике, хотя скепсис к ней остаётся.

Однако прошу принять во внимание то обстоятельство, что взаимодействие наук может быть очень плодотворным. Примеров можно привести множество, но в данном случае хочу сделать упор на том, что мною взято само понятие «рационализм» и его потенциальное позитивное влияние на микрополитику, которая пока не является сколько-нибудь развитой25. Рационален ли государственный переворот для страны в целом и его участников, судить самому читателю.

При этом прошу учесть, что я вовсе не смешиваю понятия «рациональность» и «полезность». Между ними есть кое-что общее, однако они не идентичны. Был ли полезен для России переворот против Павла I26? У меня большие сомнения в этом. Был ли он полезен для тех, кто сверг и убил императора? Однозначно нет. Был ли он рационален для страны? Возможно, да, как и для его участников. Если только не брать во внимание личные материальные интересы последних. Всё очень сложно, особенно учитывая плохую изученность проблемы. Мне могут возразить, что Павел был ярым сторонником крепостного права. Однако и его сыновья не отменили этого состояния подавляющего большинства крестьянства. И разве можно подходить с этой меркой государственной политики к проблеме «полезности» и «рациональности»?

Другое дело, что на мнение автора могут влиять его эмоциональность и воспоминания. Например, я категорически отказываюсь обсуждать рациональность переворота Аугусто Пиночета в Чили в 1973 году27. У меня, в ту пору студента Университета Дружбы народов, было много друзей и знакомых чилийцев левых взглядов, родственники которых пострадали во время переворота Пиночета. Но я помню, как в начале «золотых девяностых» некоторые экономисты и политики в России утверждали, что Пиночет был рационален в своих действиях.

Конечно, «экономический империализм» не возник сам по себе. Для того чтобы началось привнесение экономических взглядов и методик в социальные науки, требовалась пустота. Кто в этом виноват — понятно. Никаких тенденций в настоящее время к «контрнаступлению» со стороны политологии я не вижу. Другое дело, что не вижу и особых преимуществ экономических методов. Правда, проблема рациональности тех или иных политических действий все равно заслуживает внимания, отчего я к ней и обратился.

Окончание следует

Примечания

1 См., например: Ионин Л. Г. Социология культуры. — М.: Логос, 1996. С. 44–47.

2 Nun J. Latin America: The hegemonic crisis and the military coup. — San Diego: University of California, 1969; Kim O. D. Coups d’etat in Central America: A theory of conflict in authority. — University of California, 1974.

3 Parsons T. H. The 1964 army mutinies and the making of modern East Africa. — Westport: Praeger, 2003; Anyangwe C. Revolutionary overthrow of constitutional orders in Africa. — Mankon: Sangaa research and publishing CIS, 2012; Roessler Ph. Ethnic politics and state power in Africa: The logic of the coup-civil war trap. — Cambridge: Cambridge university press, 2016.

4 Ганковский Ю. В., Москаленко В. Н. Политическое положение в Пакистане: Государственный переворот 1958 года и военная диктатура. — М.: Издательство восточной литературы, 1960; Chachavalpongpun P. (ed.) «Good coup» gone bad: Thailand’s Political developments since Thaksin’s downfall. — Singapore: ISEAS publishing, 2014; Suvamajata S. The Thai military coup d’etat: Origins, withdrawal / civilian control, and perspectives. — Claremont graduate school, 1994.

5 Perkins I. Vanishing coup: The pattern of world history since 1510. — Lanham: Row and Littlefield, 2013.

6 Perkins I. Ibid. Р. 3–4.

7 Fic V. M. Anatomy of Jakarta coup: October 1, 1965. — Jakarta: Yaysan obor Indonesia, 2005.

8 Biswal T. P. Ghana: Political and constitutional developments. — New Delhi: Northern Book Centre, 1992.

9 Глазунов О. Н. Указ. соч.; Люттвак Э. Указ. соч.

10 Morrison D. S., Stevenson H. M. Political instability in independent Black Africa: More dimensions conflict behavior within nations // Journal of conflict resolution. — 1971. Vol. 15. N. 31. P. 347–368.

11 Jackman R. W. The predictability of coups d’etat: A model with African data // American political science review. — 1979. Vol. 72. P. 1272–1275.

12 Morrison D. S., Stevenson H. M. Measuring social and political requirements stability: Empirical validation of an index using Latin American and African data // Comparative political studies. — 1974. Vol. 7. N. 2. P. 252–264; Morrison D. S., Stevenson H. M. Social complexity, economic development and military coup d’etat: Convergence and divergence of empirical tests of theory in Latin America, Asia and Africa. Journal of peace research. — 1974. Vol. 11. N. 4, P. 345–347; Thompson W. R. Regime vulnerability and the military coup // Comparative politics. — 1975. Vol. 7. N. 4. P. 255–276. Подобные исследования были особенно часты в прошлом столетии, отчего я на них и ссылаюсь. Разумеется, сейчас есть сходные, однако в целом они подтверждают то, что выяснили предшественники их авторов.

13 Fitsh J. S. III. The military coup d’etat as a political process: Ecuador, 1948–1966. — Baltimore: John Hopkins university press, 1977.

14 Mesquita B. B. de, Smith A., Siverson R. M., Morrow J. D. The logic of political survival. — Cambridge: The MIT press, 2003. Р. 400.

15 Taylor B. D. Politics and the Russian army: Civil-military relations, 1689–2000. — Cambridge: Cambridge university press, 2003. Р. 3.

16 Siollun M. Oil, politics and violence: Nigeria’s military coup culture (1966–1976). — New York: Algora Publishing, 2009.

17 См., например: Beshara A. Lebanon: The politics of frustration — the failed coup of 1961. — London and New York: Routledge, 2005.

18 Goria W. R. Sovereignty and leadership in Lebanon: 1943–1976. — New York: Ithaca press, 1985; Khazen F. The breakdown of the state in Lebanon, 1967–1976. — Cambridge: Harvard University Press, 2000.

19 Beshara A. Op. cit.

20 Филимонов Г., Данюк Н., Юраков М. Переворот. — СПб.: Питер, 2016.

21 Комнина А. Алексиада. — СПб.: Алетейя, 2016.

22 См., например: Хантингтон С. Политический порядок в меняющихся обществах. — М.: Прогресс-Традиция, 2004. Здесь, однако, следует отметить, что его концепция неоднократно была подвергнута критике, например, в следующем издании Zimmermann E. Political violence, crises and revolution: Theories and research. — Abington: Routledge, 2011.

23 Belkin A. United we stand? Divide-and-conquer politics and the logic of international hostility. — New York: State University of New York press, 2005. Р. 69.

24 См., например: Huntington S. H. The soldier and the state: The theory and politics of civil-military relations. — Cambridge: The Belknap press of Harvard University press, 1957.

25 Разумеется, я не имею в виду ту сферу науки, которая занимается тем, что в принципе можно назвать управлением персонала. Мои интересы находятся совсем в другой области.

26 См., например: Сорокин Ю. А. Павел I: Личность и судьба. — Омск: Омский государственный университет, 1996.

27 Sigmund P. E. The overthrow of Allende and the politics of Chile, 1964–1976. — Pittsburg: University of Pittsburg press, 1977.


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru