Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№9, Сентябрь 2019

ОТКРЫТАЯ ТРИБУНА

Александр НЕКЛЕССА
Живой огонь

 

Забывая то, что позади, и устремляясь вперёд, я спешу к цели.

Апостол Павел

История телеологична. Развитие социосистем не тождественно, но, по сути, аналогично генеральному эволюционному коду биоструктур, совокупно воплощая геном истории. Последовательное усложнение социокосмоса — следствие обращения и устремлённости к предзаданному идеалу. Смысл истории — становление и преображение человека, освоение и отторжение среды, преодоление физических ограничений и биосоциальных пределов.

Повороты истории сопровождаются кризисами, обретающими со временем символический статус. Трагедия 11 сентября — событие, приведшее к объявлению крупнейшей державой войны необычному противнику: распределённому множеству террористических организаций, лишённых признаков государственности и не обладающих регулярными вооружёнными силами — одно из свидетельств и тень происходящего переворота.

Состязание политий, сообществ, укладов с несовпадающими и подчас химеричными принципами организации, реестрами ценностей, программами мироустройства опознаётся как эволюционный конфликт, цивилизационная конкуренция. Обитающие на планете персонажи используют разные коды развития, вопрос в том, какие здесь и сейчас оказываются доминантными. Не исключён выбор — личностями, сообществами, государствами — подспудной либо явной версии «культуры смерти»: суммы практик разрушения цивилизации и самоуничтожения.

ПУТЬ ВОЛХВОВ

Исторические перевороты предваряются революцией сознания — трансформацией картины мира, социальной ментальности, методов познания с последующей коррекцией практики и образа жизни.

В своё время сомнения парижского епископата в способности человеческого ума познавать при помощи аристотелевой логики глубины мироустройства заложили фундамент новоевропейской науки, отдав приоритет в вынесении вердикта свободному от игр разума арбитру — свидетельству «Книги природы»: эксперименту. Результатом нового режима знания стала техническая мощь современной цивилизации. Секулярность — этот отличительный признак современности, также возникает как проекция христианской концепции бытия. Признание естественности высокого достоинства человека, наделённого Творцом неотчуждаемыми правами, «к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью» (Томас Джефферсон), его способности к выбору, созиданию и обновлению, перемалывает многие препоны, воплощаясь в психологической эмансипации, индивидуальной ответственности, политических правах. Происходит «расколдовывание мира» (Макс Вебер), сопровождаемое деконструкцией религиозного традиционализма.

Процесс декларируется как преодоление «совершеннолетним человеком» в «повзрослевшем мире» мифологических отождествлений и традиционалистских подчинений, «самоосвобождение от пут, привязывающих человека к прошлому, к природе, клану и идолам» (Эрих Фромм). Утверждаются постулаты интеллектуальной и национальной самоидентификации, веротерпимости, универсальной толерантности. Общество обретает право на суверенитет, отделяя приватное и социальное от тотальности многовекового синкрезиса. Политические и юридические гарантии свободы выбора, волеизъявления и его манифестаций суть следствия подобного модуса.

Установления, порождённые христианской мыслью и культурой, выходят за пределы религиозной оболочки и, возвращаясь в социальные пространства, переосмысляются. Поиск истины устремляется к универсальной связности: горизонты и маршруты постсекулярности сопряжены с усложнением картины мира, его фрактальной морфологией, регенерацией живой целостности — когеренцией бытия, личности и познания.

Камертон иного, путеводная звезда истории — предписанный, но не сыгранный сценарий: реальность выше рациональности. Творческая реализация и личностная эмансипация, влекомые как высотными границами, так и ложными перспективами, созидательные и разрушительные, состязаются с рецидивами массового общества, консюмеризмом и политическим популизмом.

Реализация промысленных ситуаций сочетается с бременем случайностей, обилием вероятностей, уводящих развитие по множеству несовпадающих векторов. Лишь входя в резонанс с этой алогичной полнотой, усилие и его результат преобразуются в бытие.

Статичный порядок разрушается, на планете рождается и утверждается сложный динамичный строй. Постсовременный ландшафт — это подвижный лабиринт синхронностей, симуляций и обертонов. Прогнозирование будущего преодолевает представления о должном, имеющем основания, но не обладающем бытием. Стремление к овладению и управлению новизной (со всей её двусмысленностью) доминирует над индустриальной экспансией, качественные и неизмеримые характеристики — над количественными показателями, гештальт над процедурами исчисления, репликацией и перераспределением достигнутого.

ЧЕЛОВЕК РАСПРАВЛЯЕТ КРЫЛЬЯ

Стратегическое планирование не тождественно искусству стратегии, но тесно связано с ним. Суть стратегии — определение оптимального пути для достижения цели, она подобна дорожной карте, где расчёт маршрута производится не с помощью формальных геометрических калькуляций, а в соответствии с актуальными обстоятельствами и техническими возможностями передвижения и продвижения.

Особый импульс искусство стратегии получило в годы Второй мировой войны, когда планирование крупных операций, политика и логистика реализовывались с учётом сложностей и масштаба глобального контекста, обнаруживая неизвестные ранее закономерности и методы действия. В послевоенный период этот опыт развёрнутых в пространстве-времени боевых и тыловых операций конвертируется в знание, используемое в гражданской сфере, стимулируя разработку больших и долгосрочных проектов (то есть продуктов стратегического планирования). Данный вид проектирования осуществлялся преимущественно на основе системного анализа, а из центров подобного рода известность получила связанная с военным ведомством корпорация РЭНД.

В 1970-е годы заметным явлением в сфере социального прогнозирования становятся доклады Римскому клубу. Представленный в них подход — активное представление будущего (Эрих Янч) — базировался на трёх принципах, сформулированных отцом-основателем клуба Аурелио Печчеи: глобальность, долгосрочность, трансдисциплинарность (холизм). В качестве исследовательского инструментария применялась методология системной (индустриальной, мировой) динамики, разработанная Джеем Форрестером.

В конце ХХ века формулируются и развиваются методы социального проектирования и прогнозирования на основе концептов матричного анализа, рефлексивного управления, синергетики и т. п. Складывается методология анализа сложных систем и проведения комплексных операций, замещающая принцип глобальности фрактальной масштабностью, долгосрочность — нелинейной динамикой, а трансдисциплинарные обобщения — перспективной уникальностью. Управление в условиях неопределённости и хаотизации реализуется посредством соответствующих аттракторов.

Человек мыслит настоящее парадоксами, подправляя результат логикой. Процессы опознаются и декодируются при помощи концептов самоподдерживающегося развития, самоорганизующейся критичности, странных аттракторов, инициируя «новый диалог человека с природой» (Илья Пригожин) с использованием негативной диалектики (Теодор Адорно) и деконструкции бинарных суждений (Жак Деррида) как более адекватного инструментария для ориентации сложного человека в сложном мире и освоения парадоксов «невыносимой сложности бытия». Обретается новая исследовательская перспектива, допускающая присутствие метафизических смыслов и мультикультурных языков в легитимном дискурсивном пространстве.

Будущее определяется пропорцией настоящего в текущем. Постсовременные операторы продуцируют среду, в которой стратегические преимущества переходят к структурам и системам, способным эффективно функционировать в ситуациях новизны и неопределённости. Акторы XXI века — не институты и учреждения в привычном понимании, но распределённые по планете успешно капитализированные пространства действия: средоточия коммуникационно связных и универсально координируемых разноформатных объектов, акций и целей. Это многослойная перестройка универсума и перенастройка человеческой природы: познание окрыляет. Изменяются модели поведения и структуры лояльности, понимание суверенитета и базовых активов, соотношение уникального и конвенционального, вероятного и тривиального, баланс обретений и утрат, объём возможностей и сумма рисков.

Интеллектуально глобальная трансформация завораживает, однако на практике грозит скатыванием в неуправляемый хаос. Правила изменились. Социальный императив ситуации — опознание перспективных моделей управления/поведения в подвижном универсуме виртуальных (de facto) конфедераций, где контракт — понятие относительное, нет цивилизационного суда и плодятся слабоформализованные, лишь косвенно связанные с национальными доменами персонажи. Возникает множество головоломок: от определения функциональных прописей до представления генеральной модели — новых правил игры. Дело не только в экономическом или военно-промышленном состязании, отражённом в переговорном процессе национальных государств, по большому счёту это конструкты уходящей эпохи.

ГОСУДАРСТВО И ВЛАСТЬ

Во времена перемен приходится вести речь об основаниях, чтобы, различая тривиальное, иное и случайное, представлять подлинное направление маршрута и смысл исторического перекрёстка.

Генезис современного общества был транзитом от сословного к гражданскому статусу. Иначе говоря, от персонификации источника власти в виде сюзерена-монарха или феодала к нации как суверенному (самовластному) сообществу граждан, что влекло переустройство всех политических институтов, формируя динамичную среду гибких общественных связей. Складывалась система представительной демократии: «гражданское политическое сообщество для установления более совершенного порядка» (Мэйфлауэрское соглашение). Подданные переставали быть объектами и становились гражданами, определяющими формат и содержание органов управления.

Исполнительная власть: министры утрачивали подчинённость прежнему сюзерену, став «слугами народа». Законодательная власть: депутаты являлись представителями нации, принимающими от её лица законы, устанавливая правопорядок и ранжируя действия исполнителей, определяя объём необходимых для эффективного управления средств, способы обретения и распределение оных. Президент, если таковой наличествует в системе (как эрзац от монархии, здесь же своего рода мажордом, то есть управляющий), проходит обряд инаугурации, то есть принесения вассальной присяги своему сюзерену — народу. А за соблюдением клятв и процедур наблюдает судебная система, руководствуясь основополагающими принципами — конституцией. В случае же, «если какая-либо форма правительства становится губительной <…>, народ имеет право изменить или упразднить её и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и формах организации власти, которые, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат людям безопасность и счастье» (Декларация независимости США).

Народ как властитель обладает правом на выражение своей воли словом и действием (свобода слова, печати, манифестаций, выборов), органы же делегированной власти (служители и представители властителя-народа) подконтрольны и обязаны информировать общество, отчитываясь в своих действиях (публичность политики, прозрачность документооборота, доступность информации). Попытки узурпировать власть, то есть отлучить народ от неё тем или иным образом, являются покушением на его права сюзерена-суверена («величества»), представляя особый вид преступления — государственную измену.

Трансформация порядка вещей — производное от очагов будущего: диахронных плацдармов настоящего, отрицающего прошлое. ХХ век был периодом обширной реконструкции социальной вселенной. Демонтаж сословных перегородок, демократизация и либерализация Запада сопровождались универсальной эмансипацией и культурно-демографической экспансией постколониального мира. Кризис и деконструкция имперских структур, сначала континентальных, затем морских, сформировали на обломках многочисленное и пёстрое сообщество национальных государств. Происходящее сейчас — следующий акт исторической драмы.

Система международных отношений расширяет фактическую номенклатуру, преображаясь в совокупность гибких и разнородных мировых связей. Наряду с национальной государственностью в постсовременном космосе состязаются иные форматы политической и социальной организации: мировые регулирующие органы, страны-системы, асимметричные союзы и полифоничные содружества, субсидиарные управления и сепаратистские образования, государства-корпорации и корпорации-государства, глобальные племена и социальные сети. Кланы, ведомства, олигархи, люди-предприятия (manterprisers) соучаствуют в динамичной диверсификации практики как автономные субъекты и аутсорсинговые агенты. Все они по-своему трансформируют национальный и профанируют гражданский суверенитет.

Определяющим моментом всё же является не эффект внешнеполитического действия, но эволюция конкурирующих организмов, положительный баланс обретённых умений и сохраняющихся обременений. Результативность сообществ существенно разнится в зависимости от геокультуры, типа организации, избранной стратегии и антропологических преимуществ. В новой среде приходится мыслить мир в динамике; руководствоваться не фактами, а тенденциями; понимать под актуальностью не то, что здесь и сейчас, но что на полшага впереди; избегать упоения и управления прошлым. Пиноккио, который в отличие от Буратино не приобрёл сказочное театральное имущество, но совершил подвиг преображения из куклы в человека, говорил: «Прошлое прошло, и лучше оставить его в покое».

Грядущее — кризис столкновения с иным и самоопределение, самопреодоление во времени, обретается в постижениях и достижениях, а не воспроизводством конъюнктурных состояний и примелькавшихся личин.

СЕМАНТИЧЕСКАЯ КОРРУПЦИЯ

Язык отражает и формирует психику, определяя механизмы восприятия и параметры поведения, обусловливая на подсознательном уровне, что есть «правильно — неправильно», «хорошо — плохо». В России власть мыслится посредством государства, образуя специфический случай коллективного политического творчества — амбивалентную версию gouvernementalité (Мишель Фуко), что подтверждает значение геокультуры.

Являясь большим континентальным пространством, Россия во всех своих метаморфозах — Российской империи, СССР, РФ — не сумела подвергнуть деконструкции властную («потестарную») монополию Левиафана и воплотить в политической системе совокупность принципов современного государства, даже когда пыталась их декларировать. Что оказалось препятствием при очередной трансформации — продвижении мира к постсовременному укладу. Ситуация усугубляется фактической пролонгацией квазиимперского статуса: политического обременения в виде централизованного управления разнородными пространствами и культурами. Подобный организм, даже будучи модифицирован, испытывает затруднения при освоении динамичных прописей нового эона.

Историей засвидетельствованы различные пути и способы разрешения затруднительных обстоятельств: генезис Австрии, Турции, непростой опыт Германии, деимпериализация Испании, Португалии, Франции. Примеры же эффективного освоения будущего наряду с удержанием политических множеств в объединяющей рамке: федерализация выстраивавшихся с «чистого листа» Соединённых Штатов или конструирование на основе исторического наследия Содружества Наций — проекты, сумевшие достичь в весьма различных форматах сопряжения многочисленных (более 50) субъектов.

У проблемы реорганизации политического тела России своя специфика. И дело не только в качестве политического класса или других активно обсуждаемых реалиях. Государство — «овеществление» политических практик, синтетическая проекция, декогеренция власти, её субъективация. Всевластие аппарата, подавляющее самодеятельность общества и самоорганизацию регионов, коренится и резонирует в российской социальной ментальности, его определяющей: люди не осознают себя в качестве «властного субъекта», страну же воспринимают как «управленческую конструкцию на определённой территории», а не «суверенное политическое сообщество». Россия в сознании россиян — это государство (господарство), что фиксирует объектность людей, их подданство аппарату, а не гражданство, то есть субъектность. Источник власти осознается не как совокупность граждан, выбирающих и утверждающих направление действий из конкурирующих программ, но скорее как имманентная «властная вертикаль», причём с опрокинутым вектором власти.

Если в современных странах government мыслится как подотчётные органы управления делегированной властью, формируемые и утверждаемые источником власти — народом, то в России они артикулируются как сама «власть». И даже претендуют в законотворческих усилиях и судебных разбирательствах на статус самостоятельной социальной группы. Другими словами, демонстрируют регресс к сословному обществу. Отсюда, кстати, вопрошающий формат «претензий к власти» (отказ от позиции самоуправления). Примерно так же обстоят дела с заявленным, но не реализованным федерализмом.

Новодел сословного «господарства» при отсутствии у народа интенции и потенции самоуправления уплощается и деградирует в особую «дикую сословность»: синтез чиновничьего-олигархического-криминального произвола, пронизывающего страну сверху донизу. «Мерзкая мощь» (Клайв С. Льюис) навязывает обществу, продвигает и закрепляет посредством захваченных средств и покорённых душ свою эрзац-культурную идентичность, стилистику, общество же травмировано, угнетено, пассивно — происходит развоплощение и угасание сложных смыслов, нарастает примитивизация среды. Но поскольку сегодня в мире активы и преимущества коренятся не в масштабах территорий или численности госаппарата, а в качествах, талантах личности и диверсифицированной самодеятельности общества, Россия всё чаще оказывается «вне игры», закрепляясь по ряду параметров в группе проблемных стран и находя в этой среде своих союзников.

Анализ российской политической лексики показывает специфический дефицит категорий, скудость политического дискурса и вокабуляра — своеобразную семантическую немоту обесточенного социополитического пространства. Так для обозначения суверенного сообщества в русском языке используются термины: государство/держава (о чём шла речь выше) и страна, практическими (неполными) аналогами которых являются kingdom/government и country. Но фактически невозможен адекватный перевод таких основополагающих современных категорий, как state или nation. Первое превратилось в невнятные «штаты» либо заместилось «государством», а второе постоянно слипается с этносом, создавая смысловые и практические коллизии. Само понятие «национальное государство» оказывается едва ли применимо к России, житейское подтверждение чему — ответы россиян на вопрос о национальности (в бланках при пересечении некоторых границ), которые порой ставят пограничников в тупик.

Дело в том, что state, état — обозначает политическое образование как совокупность индивидов политии, имея исток в таких реалиях, как, например, «третье сословие» (tiers état), «Генеральные штаты» (États Généraux) — отсюда «Соединённые Штаты» (United States, точнее, от нидерландского Staten-Generaal). Или как более внятное нам — «штат сотрудников». А капитализируется оно в том самом, невнятном для россиян понятии «нация» — nation (отсюда не Организация Объединённых Государств, а Организация Объединённых Наций), возвращая нас к понятию res publica как «общее дело, состояние, содружество» (commonwealth). Свободная гражданская ассоциация и культурная консолидация замещают принудительное подданство аппарату. Иначе говоря, суверенная страна — не система управления или территория, а нация, со-организованный народ, люди.

Запутанность в политологических категориях, привычка сужать/обнулять правовое поле и мыслить прошлым отражают не только состояние российской социальной ментальности, её stumbling-block, но также второсортность управленческого инструментария, ущербность рабочей карты и ограниченный, «технический» модус социальных, гуманитарных дисциплин в России. Процесс перемен между тем ускоряется, глубина переворота, значение нематериальных активов, разнообразия и отлаженности общественных связей, роль образования и морали возрастают. Как следствие — сильнее проявляется социокультурная гравитация одних ареалов и токсичность других, формируя миграционные потоки и преобразуя картографию человеческой вселенной.

Мир изменился. В нём складываются гибкие антропологические кластеры и создаются непростые социальные конструкции, понимание характера и перспектив которых нуждается в глубокой рефлексии. Усложнение объектов сопряжено с императивом адекватного режима управления, акценты смещаются с централизованного контроля на высокоадаптивную самоорганизацию. Речь фактически идёт о постсовременном барьере, преодоление которого невозможно для ригидных, упрощённых и синкретичных структур. Как результат — неизбежно рано или поздно начинающаяся в их недрах авральная перестройка рискует обернуться политической какофонией и завершиться катастрофой.

НЕКЛЕССА Александр Иванович,

председатель Комиссии по социокультурным проблемам глобализации, член бюро Научного совета «История мировой культуры» при Президиуме РАН, руководитель Группы «Север-Юг» ЦЦРИ ИАфр РАН


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru