Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№9, Сентябрь 2020

КОНТЕКСТ

Борис КУРКИН
Светлая личность

 

Он был дюжинный писатель и человек ещё более дюжинного ума — «типичный представитель». В данном случае — русской либеральной интеллигенции. Его почитали как классика, несмотря на то, что он жил и писал во времена Тургенева, Толстого, Чехова. Слава его была огромна, авторитет — почти непререкаем.

С ПАМЯТНОЙ ДОСКИ

Скажем прямо: «классиком», «мастером слова» его нарекла либеральная интеллигенция, и не за литературные труды, а за неистовое участие в «освободительном движении» и за то, что писал «с тенденцией», как выражались царские цензоры. Он и в наше время очутился бы в стане либералов, хотя с тех пор эти представители вида человеческого весьма изменились внутренне.

В качестве «классика» признала его по инерции и советская власть. Он вошёл в учебные программы для средней школы. Его называли «гигантом», «совестью народа» (словосочетание «совесть нации» было запущено в оборот гораздо позднее).

Горький считал его своим учителем и наставником. Ленин — «прогрессивным писателем». Но когда Ильич в своём письме к Горькому говорил, что интеллигенция — это «не мозг нации, а г…», он имел в виду — помимо прочих «интеллигентиков» — и нашего героя как автора брошюры «Война, отечество и человечество (Письма о вопросах нашего времени)». Вот оценка этой брошюры из уст Ленина: «Какая гнусная, подлая, мерзкая защита империалистской войны, прикрытая слащавыми фразами!».

Сотрудники Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС выдали нашему герою такую характеристику: «Известный прогрессивный русский писатель и публицист. В своих произведениях, особенно позднего периода, рисует тяжёлую жизнь людей подневольного труда, обличает пережитки феодально-крепостнических порядков в России».

В 1918 году, коротая время в тюремной камере, о его творчестве напишет товарищ Роза Люксембург. Она отметит, что «при всём его отвращении к шовинизму, он был насквозь русский писатель и, быть может, самый национальный среди великих прозаиков русской литературы. <…> Как и Толстой, он стал во главе прогрессивной интеллигенции и посвятил этому делу не только своё перо, но и все свои силы».

«Кошмар русского самодержавия и русской дикости вызывал в душе его протест, но протестом были, прежде всего, алмазные слёзы печали об обиженных», — скажет о нём любитель красного словца нарком А. Луначарский. «Короленко очень много страдал, очень много сострадал», — констатировал он.

Тут он выразился вполне в тон известному персонажу из Ф. М. Достоевского. Помнится, незабвенный капитан Лебядкин написал стихотворение «Светлая личность», начинавшееся так:

Он незнатной был породы,

Он возрос среди народа,

Но, гонимый местью царской,

Злобной завистью боярской,

Он обрёк себя страданью,

Казням, пыткам, истязанью,

И пошёл вещать народу

Братство, равенство, свободу.

Сказать о нашем герое, что он подвергался «казням, пыткам, истязанью», было бы известным преувеличением. А в целом всё верно.

Своё политическое credo наш герой определял так: «Я не социал-демократ и не социалист-революционер. Я беспартийный писатель, мечтающий о праве и свободе для всех граждан отечества, партизан права и свободы — с общесоциалистическим направлением мысли».

Он был крещён в православии, но назвать его верующим никак нельзя. Символ своей веры он изложил так: «Себя далеко не могу считать человеком религиозным. Но у меня навсегда осталось религиозное отношение к свободе чужого убеждения и чужой веры».

Нынче его читают лишь по долгу службы, то есть те, кто пишет о нём статьи и диссертации. А таковых нынче немного. Последние напоминания о нём пришлись на времена «перестройки», когда на свет Божий были извлечены его инвективы большевизму.

До 1917 года был идолом, которому поклонялись представители «освободительного движения» — либеральной и особенно еврейской интеллигенции, включая так называемых «народопоклонников». Он был знатный юдофил и внёс в русскую литературу свою ноту в освещение «еврейского вопроса».

Речь идёт о Владимире Галактионовиче Короленко.

ПУТЬ ГЕРОЯ. НАЧАЛО

Он родился в 1853 году в Житомире, главном городе Волыни, в то время наполовину польском. Родным языком его был польский, на котором он начал разговаривать и читать раньше, чем по-русски. После польского бунта 1863 года семье пришлось делать выбор, и Короленко стали русскими.

В 1870 году Владимир Короленко уезжает в Петербург и становится студентом Санкт-Петербургского практического технологического института Императора Николая. В силу финансовых затруднений он бросает институт и в 1874 году поступает на казённый кошт в Петровскую земледельческую академию в Москве. Закончить её ему не удаётся — через два года его исключают из академии «за политику» и высылают под надзор полиции в Кронштадт.

Через год он возвращается в Петербург и поступает на сей раз уже в Горный институт. Судя по всему, ему было всё равно, где и на кого учиться. Все «вузы», в которых он учился, были «престижные». Других, впрочем, в России и не было.

Но из Горного его тоже выгоняют (вновь «за политику») и высылают в Вятскую губернию. За самовольную отлучку Короленко препровождают сначала в местный острог, затем в Вышневолоцкий. После пребывания в нескольких пересыльных тюрьмах он оказался в Перми в качестве ссыльного.

Там Короленко проявляет свой польский гонор и бунтарский норов, отказываясь от индивидуальной присяги новому государю Александру III. За это его ссылают в Якутию в старинное русское поселение Амгу-Слободу. Шесть лет пребывания близ Северного полярного круга укротили, по видимости, бунташный дух вольнодумца, и он перешёл к иной, совершенно безопасной стратегии.

«Самодержавие, — наставлял Короленко Горького, — больной, но крепкий зуб, корень его ветвист и врос глубоко, нашему поколению этот зуб не вырвать, — мы должны сначала раскачать его, а на это требуется не один десяток лет легальной работы». И надо же было такому случиться, что рухнуло самодержавие куда скорее его предсказаний.

«Тяжёлое время! — говорил он Горькому. — Растёт что-то странное, разлагающее людей. Настроение молодёжи я плохо понимаю, мне кажется, что среди неё возрождается нигилизм и явились какие-то карьеристы-социалисты. Губит Россию самодержавие, а сил, которые могли бы сменить его, — не видно!».

Православную монархию Короленко ненавидел глубоко, люто и буквально до исступления. Именно в ней видел он причины бедственного положения страны и народа, забыв поставить в вину царизму суровый климат и полезный здоровью Пушкина русский холод. После смерти Н. М. Михайловского он станет самой значимой фигурой среди народников и главным редактором известного журнала «Русское богатство», прекратившего своё существование в 1918 году.

В 1885 году ему было дозволено вернуться в Россию и поселиться в Нижнем Новгороде. В том же году он появился на страницах литературного журнала с рассказами «Сон Макара», «В дурном обществе», «Слепой музыкант», сделавших ему известность.

Он удачно оседлал тему «народных страданий» (в кавычках и без), поднялся на её волне. Правда, он многого не договаривал. Как вспоминал Горький, «искатели правды», «взыскующие града» — эти любимые герои народнической литературы — были для Короленко бездельниками, да ещё и злыми, искавшими способа и случая усесться на шею своему благодетелю.

Как писал Горький, эти слова, сказанные «между четырёх глаз» прозвучали в тогдашних условиях почти кощунственно.

К. Чуковский, знавший Короленко близко, отозвался о нём так: «Сам он был дивный юморист, жизнелюб, но где-то под спудом и в нём лежала застарелая русская скука, скука русских изб, русских провинциальных квартир, русских луж и заборов».

Про «русские лужи» сказано, согласитесь, изрядно! Чаще всего сказанное о ком-то говорит о сказавшем более, нежели о самом «объекте».

Репин говорил о Короленко как о «скучном человеке».

«Хорошая польская писательница», — язвил об авторе «Слепого музыканта» С. Маршак.

С 1895 года Короленко забрасывает занятия литературой и переключается на разоблачение политики царизма в законодательной области, а также судебной и полицейской практики. Его работа против смертной казни, написанная в разгар борьбы с террористами, поджигателями и грабителями, заставила рыдать ярого непротивленца графа Л. Толстого, который и сам был мастак писать патетические письма с требованием милости к падшим. В одном из них, адресованных Александру III, сердобольный граф рекомендовал царю отпустить убийц его отца в Америку, снабдив предварительно деньгами.

«Сейчас прослушал вашу статью о смертной казни, — говорилось в письме Толстого к Короленко от 26–27 марта 1910 года, — и всячески во время чтения старался, но не мог удержать — не слёзы, а рыдания. <…> Её надо перепечатать и распространять в миллионах экземпляров. Никакие думские речи, никакие трактаты, никакие драмы, романы не произведут одной тысячной того благотворного действия, какое должна произвести эта статья».

Письмо их сиятельства было вызвано появлением в журнале «Русское богатство» статьи В. Короленко «Бытовое явление (Заметки публициста о смертной казни)». Позднее она выйдет отдельной брошюрой в Берлине. Предисловием к ней послужит письмо Толстого. Книжка будет переведена на немецкий, французский, болгарский и итальянский языки.

Вся статья Короленко — это нескончаемая и навязчивая аргументация ad hominem, то есть апелляция к эмоциям, а не разуму и даже не рассудку. И суть её сводилась к словам упоминавшегося в работе В. Гюго: «Он убийца… да… Но «какое мне дело до этого? Для меня, для всех нас, этот убийца более не убийца, этот поджигатель более не поджигатель. Это дрожащее существо. И я хочу его защитить».

Так будет заложена дошедшая до наших дней правозащитная максима, согласно которой кровь убийц более драгоценна, нежели кровь их жертв.

«ПИСАТЕЛЬ-УБИЙЦА» И ПРАВОЗАЩИТНИК

Воззваниями и взываниями к общественности Короленко не ограничился: он стал «народным трибуном»-практиком, оборотившись наряду с Толстым в символ правозащитного движения и борца с «проклятым царским режимом».

Особо отметился он в двух скандальных, прогремевших на всю Россию процессах — т. н. Мултанскому делу, в ходе разбирательства которого он выступил в роли защитника на общественных началах, и делу Бейлиса. Главной темой обоих дел было ритуальное убийство. Надо ли говорить, что оба процесса имели колоссальную общественную значимость и могли иметь далеко идущие последствия и вытекающие из них следствия.

В 1894 году в округе Сарапульского окружного суда было возбуждено дело об убийстве нищего Матюнина с целью приношения его внутренностей в жертву языческим богам. Обвинение в ритуальном убийстве было предъявлено одиннадцати крестьянам села Старый Мултан. Из преданных Сарапульскому окружному суду присяжных виновными были признаны семь человек. Их приговорили к каторжным работам.

На защиту обвиняемых грудью встал (по зову своего сердца) писатель Короленко. С этим запутанным делом он ознакомился, коллекционируя газетные вырезки. Встревоженная прогрессивная общественность обратилась за помощью и к графу Толстому, чтобы тот сказал своё слово в осуждение произвола царских сатрапов. Ответ Толстого стал образцом для будущих правозащитников: «Милостивый государь, — писал он своему конфиденту А. Н. Баранову, вятскому корреспонденту газеты «Казанский телеграф». — Я получил ваши письма и материалы по Мултанскому делу. Я и прежде знал про него и читал то, что было в газетах. Не думаю, чтобы моё мнение по этому делу могло повлиять на судей или присяжных, в особенности потому, что оно таково, что несчастные вотяки должны быть оправданы и освобождены независимо от того, совершили они или не совершили то дело, в котором они обвиняются».

Как описывает очевидец, «Короленко заговорил задушевным, проникновенным голосом, с глубокой искренностью и сердечностью. Волнение его всё росло. Наконец, он заплакал и вышел из залы... Все были потрясены». В итоге обвиняемые были оправданы, а село Старый Мултун было переименовано в «Короленко». Правда, позднее, уже при советской власти.

А в 1911 году в ходе «Дела Бейлиса» увидело свет составленное им воззвание под титлом «К русскому обществу (по поводу кровавого навета на евреев)». Его подписали восемь десятков известных литераторов и прочих либеральных деятелей, включая равнобедренный треугольник З. Гиппиус — Д. Мережковский — Д. Философов, террористку и психопатку В. Засулич, А. Блока, М. Горького, Ф. Соллогуба, Л. Андреева, В. Иванова, А. Толстого, С. Сергеева-Ценского, художника А. Бенуа, академика В. Вернадского, адвоката Д. Стасова, В. Набокова (отца будущего писателя В. Набокова), П. Струве и прочих живых и мёртвых душ. Его наверняка подписал бы и граф Л. Толстой, но к тому времени он уже пребывал в иных пределах. Мучительно переживал ход дела Бейлиса Горький, назвавший его «актом разбушевавшейся контрреволюции».

И вновь шумный успех!

Надо ли говорить, что «прогрессивная общественность» руководствовалась исключительно принципом графа Толстого — «оправдать, даже если виновен». Ибо вопрос для неё стоял не в том, чтобы докопаться до истины, а в том, чтобы дать по зубам «проклятому царскому режиму». Общественное давление на правосудие было оказано беспрецедентное. Это, разумеется, не исключает того, что многие противники царизма были искренне убеждены в невиновности обвиняемых, и их дело становилось личным делом «болельщика за правое дело». Давалась победа Короленко нелегко. «Какое-нибудь дело Бейлиса совершенно выбивало меня из колеи», — признавался он.

Нельзя не сказать, что правозащитная деятельность Короленко и иже с ним имела и второй, а может быть, и первый план. И заключался он не просто в том, чтобы «защитить несчастненького/несчастненьких, но и покарать виновного/виновных. Обличению виновных Короленко отдавался со всей страстью своей вольнолюбивой и вольнодумной души. Дело доходило до того, что с высокой трибуны Государственной Думы его стали обвинять в потворстве терроризму. И в том заключалась немалая доля правды: начиная за здравие («Защитим невиновного!»), писатель, оставаясь формально чистым перед милосердным Уголовным уложением, кончал за упокой, ловко и незаметно подводя читателя к выводу: «Убей виновного!». Выражаясь по существу, его правозащитная деятельность частенько приобретала характер изощрённой провокации.

По одному из таких поводов — так называемому «Сорочинскому делу», приведшему к убийству чиновника Ф. Филонова террористом Д. Кирилловым, — Короленко пришлось активно оправдываться и писать целую книгу, руководствуясь принципом «лучшая оборона — это нападение».

До сих пор поражаешься, откуда у него бралось столько сил для буйства. Нет, не случайно известный политический деятель и писатель В. Шульгин относился к Короленко как к откровенно «левому», «революционисту», называя его «писателем-убийцей».

МАРТ 1917 ГОДА. «ПАДЕНИЕ ЦАРСКОЙ ВЛАСТИ»

И вот наступил месяц март.

Оковы тяжкие пали, темницы рухнули.

Свершилось то, чего прогрессивная общественность уж и не чаяла дождаться. Начался беспредел, но на него поначалу не обращали внимания — вовлечены в него и опьянены им были буквально все.

Короленко, разумеется, не может остаться в стороне и публикует в московской газете «Русские ведомости» пространную статью «для народа» под титлом «Падение царской власти (Речь простым людям о событиях в России)». В ней он объясняет суть происшедшего под углом зрения истории борьбы с царизмом. Статья содержала исторический очерк царской власти, изложенный в главках, в частности, в этой: «Дом Романовых». Вал, отделяющий царей от народа».

Заканчивалась она следующими словами: «Триста лет назад при звоне колоколов, при кликах народа первый Романов вступил в Москву. Теперь при таком же ликовании всего народа Россия низложила последнего представителя этого дома, и власть опять в руках народа. Тогда был Земский Собор, теперь предстоит Учредительное собрание, которое установит будущую форму правления русским государством».

С «учредилкой» выйдет изрядный реприманд: лидеров её придётся убивать (сделали это безвестные хулиганы), а демонстрацию в её защиту — расстреливать. Таким будет дебют красных латышских стрелков. Но случится это чуть позже.

Судя по стилю и содержанию статьи, писана она была для эскимосов Аляски. Но вызвала огромный интерес. До конца 1917 года в разных городах России вышло около сорока отдельных её изданий. Публиковалась она и за рубежом — в Лозанне, Берне, Нью-Йорке. Общий тираж отдельных изданий статьи составил около 600 тысяч экземпляров. Колоссальный тираж!

Вышла она даже во вражеском Берлине.

«Царское правительство привело Россию на край гибели, — витийствовал народный трибун-правозащитник. — Настоящая историческая минута решит нашу судьбу на много десятилетий, быть может, на целые века. Незаметно общественная эйфория в революционной России сменилась тревогой, тревога переросла в ужас — по стране, набирая ход, покатилось, громыхая, красное колесо.

Огненное колесо.

Кровавое колесо».

У Короленко не по дням, а по часам растёт в душе тревога: «Царь пал. Россия осталась. Опасность для отечества так же велика, задачи его защиты перешли к революции...

И мы видим: страна ослабела... Как будто в рабстве была сила, как будто свобода принесла слабость».

Кто бы мог подумать! Но ведь «все» же хотели именно её — «свободы»!

«Всё думаешь, откуда же спасение? — пишет он в одном из августовских писем. — Ведь всякая революция немножко чудо. Недавно читал в газете («Речь») историческую справку: как раз те же мерзости были во время Французской революции: и дезертирство, и военная анархия, и трусость. На этом фоне и вырисовываются Наполеоны. Что-то вырисуется у нас?».

Однако утешение всё не приходило. Гром грянул внезапно, и никто даже не перекрестился. И надо же было такому случиться, что именно 25 октября выходит статья Короленко, в которой чёрным по белому стоит: «Россия бедна, Россия не организована, дух её разложен и угнетён отсутствием единства и гибельными раздорами».

Короленко принял переворот в штыки: его возмутило закрытие оппозиционных газет. Священную корову либерализма — «свободную прессу» — отправили на скотобойню.

Его поддержал Горький, хоть он и сам был великий смутьян и укрыватель террористов. Даром что ли в пятом году его квартиру обживали едва говорившие по-русски боевики. В общем, из компании «мастеров культуры» переворот поддержали лишь хулиганы вроде Маяковского.

Ужас растёт по экспоненте. Дневниковая запись от 13 ноября 1917-го: «Трагедия России идёт своей дорогой. Куда?.. Большевики победили и в Москве, и в Петрограде. Ленин и Троцкий идут к насаждению социалистического строя посредством штыков и революционных чиновников. (...) Во время борьбы ленинский народ производил отвратительные мрачные жестокости. Арестованных после сдачи оружия юнкеров вели в крепость, но по дороге останавливали, ставили у стен и расстреливали и кидали в воду. Это, к сожалению, точные рассказы очевидцев.

С арестованными обращаются с варварской жестокостью.

У Плеханова (больного) три раза произвели обыск. (...) Большевизм изолируется и обнажается в чистую охлократию».

«ТОРЖЕСТВО ПОБЕДИТЕЛЕЙ»

Короленко пишет статью, в которой обвиняет большевиков в покушении на свободу и подготовку к разгону Учредительного собрания.

«В момент торжества, — пишет он в статье «Торжество победителей», — вы боитесь свободного слова так же, как боялось его самодержавие в периоды наибольшего могущества. И вот почему вы стремитесь уничтожить независимую литературу. Вы закрываете газеты, вы арестуете редакторов и сотрудников «за направление», вы вводите самое ненавистное и самое глупое из орудий царского гнёта — предварительную цензуру. И вот теперь я не знаю даже, куда направить эти строки моего протеста, и обращаю их ко всем, кому дорога свобода русской мысли, русского слова и русской воли. Вот вы уже цинично заносите руку насилия над всеобщим избирательным правом, разгоняете избранные всеобщим голосованием Думы и готовитесь насильственно подавить самый голос Учредительного собрания. И это понятно: власть, основанная на ложной идее, обречена на гибель от собственного произвола».

Власть реагирует на выступление писателя оперативно: 4 и 5 января 1918 года «Правда» публикует статью, подписанную «Интеллигент из народа». Им был «беспартийный большевик», как он себя величал, сотрудник редакции И. С. Книжник-Ветров. В своём ответе он упрекал писателя в клевете на революционеров и взывал к большинству народа, поддержавшему-де октябрьский переворот. Что это был за «народ», и кто его большинство посчитал, автор благоразумно не уточнял.

На помощь большевикам поспешил Демьян Бедный, тиснувший в той же «Правде» (иного издания не нашлось) по адресу Короленко и Горького стих, в котором были такие строки:

Родной народ, любя писателей своих,

Как горько ими ты обманут!

Короленко наблюдает за ходом разгорающейся гражданской усобицы в Полтаве. Раду сменяет свалившийся с неба «красный полковник» Муравьёв. Муравьёва — опять Рада, её в свою очередь — усевшийся на германские штыки гетман. Гетмана сменяет Директория, Директорию — большевики, большевиков — деникинцы, деникинцев — махновцы и т. д. «Все промелькнули пред глазами, все побывали тут» — красные, зелёные, золотопогонные, серо-буро-малиновые и просто бандиты, без какого бы то ни было политического и культурного окраса.

Объединяло же их то, что никто из них не давал писателю запамятовать, что он известный на всю Россию правозащитник. Они обеспечили ему постоянную занятость. Больше всех квартировали в Полтаве большевики со своими чрезвычайками, агенты которых брали людей в заложники, расстреливали в административном порядке, арестовывали и приговаривали к расстрелу несовершеннолетних и т. д. и т. п.

ИЗ ДНЕВНИКА ПИСАТЕЛЯ

«В Киеве уже немцы, «союзники украинцев». Третьего дня приехала оттуда одна дама. Выехала по точному расписанию, ganz akkurat, как в Берлине. Те же начальники станций, те же кондуктора. Только в вагонах чисто, вставлены стекла, никто не ломится, нет давки, — точно волшебство.

Просто обидно думать, что этот весь хаос — результат одной некультурности и дикости народа, который думает вести человечество по пути переустройства жизни...

И ещё. Прошу прощения за обильное цитирование — оно того стоит.

Как бы то ни было — пишу Вам пока из незанятой Полтавы. Большевики «укладываются», но ещё самодурствуют и производят дикие реквизиции. Придут украинцы, — начнут, пожалуй, самодурствовать по-другому. А там, пожалуй, начнутся самодурства «реставрационные». Ещё мгла кругом. Нигде не видно простых, ясных, азбучных представлений о началах свободы... Ну, да всё это ясно, и повторять ни к чему. Теперь ждём самого мрачного: когда одни станут уходить, другие приходить. Впрочем, всё уже стало привычно. Нервы притупились. В среде рабочих и простого народа поворот против большевиков. И дело не в программах, а просто в «бытовом явлении». У хлеба хвосты стоят уже и у нас. И в это время подъезжает автомобиль, приостанавливаются все очереди, накладывают полный автомобиль припасов и уезжают... «Это для большевиков». В толпе ропот. При прежнем режиме это умели делать приличнее, не так грубо. Третьего дня к бедному рабочему, зарабатывающему пилкой дров, пришли два «красных гусара». Они и гулять ходят вооружённые. Потребовали денег. Тот отдал 10 рублей. Обиделись и, не говоря худого слова, один застрелил хозяина. Мало! Товарища задержали, убийца бежал. Понятно, все ждут: когда этому конец! Обидно до отчаяния, что прихода немцев многие, в том числе самый настоящий народ, ждут, как избавления... В ожидании сносят пограбленное в экономии.

Ей-Богу, садился, не желая писать всего этого. Но... тронь теперь русского человека, из него польются всё те же мотивы».

В этой записи либерал-правозащитник Короленко весь как на ладони. В нём горечь от «некультурности и дикости народа», которому он прежде (из идейно-политических соображений) поклонялся, сетования на отсутствие в нём «азбучных представлений о началах свободы» и отчаяние от того, что немцев он ждёт как избавителей.

Правозащитнику, похоже, и в голову не приходит, что до наступления «свободы» поезда в России тоже ходили строго по расписанию и стёкла в вагонах были целы. Зато вопросом, отчего и как мог возникнуть на Руси такой «порядок», что германцев, с которыми идёт война, народ ждёт как избавителей, он, судя по всему, не задаётся. Одним словом, не один Иван Бунин желал прихода тевтона.

Впору было задуматься, отчего оно так вышло. Но если о том и задумывался, то на бумаге следов своих раздумий не оставлял. Выражаясь словами любимого Короленко Салтыкова-Щедрина, «прост он был, так прост, что даже после стольких бедствий простоты своей не оставил».

Правозащитник отмечал, что неприязнь к существующей власти возникает по большей части на бытовой почве. Ну, да и вся политика есть выражение и проявление быта, а не одних только «отвлечённых начал», подобных зачастую светящимся на болоте гнилушкам.

Вернусь к записи писателя: «…накладывают полный автомобиль припасов и уезжают... «Это для большевиков». В толпе ропот. При прежнем режиме это умели делать приличнее, не так грубо».

Любопытно, при каком таком «прежнем режиме» подобное происходило? При царском?

«Большевик — это наглый «начальник», повелевающий, обыскивающий, реквизирующий, часто грабящий и расстреливающий без суда и формальностей».

И от чего они в России завелись? Климат такой?

Не даёт ответа писатель Короленко.

«Насколько мой слабый голос будет в силах, — писал Короленко очередному большевистскому начальнику Полтавы, — я до последнего дыхания не перестану протестовать против бессудных расстрелов и против детоубийства».

Власти сменяли одна другую, а он заступался за их жертв — за красных, белых, зелёных. Однажды он вступился перед белым начальством за офицеров, мобилизованных в Красную Армию. Белые посчитали их поступок служением бандитам. Короленко пустился в теорию государства и права и убедил контрразведку, что власть, у которой есть свои органы и суды, не может считаться бандитской. Знать бы ему, что над этой же проблемой задумался один знаменитый учёный австриец, задавшийся вопросом, может ли считаться нормальным государством «государство» пиратов? А ведь были такие в истории, были!

Там, где власть бесконтрольна, там всюду взятки, вымогательства, моральный террор и незамутнённый культурой садизм. Не были исключением в том ряду и бойцы «железного Феликса». Писателю приходилось «воевать» и с ними. Деникинцев Короленко недолюбливал: убегая из Полтавы, те будто бы устроили антиеврейский погром, а Владимир Галактионович был изрядный юдофил, хотя общение с чекистской братией его зачастую коробило и испытывало его интернационализм на прочность. Но он защищал и их. Он был последователен в своей правозащитной политике и практике. Думается всё же, что его правозащитная деятельность шла не от ума, а от сердца.

Дневниковая запись конца осени 1919 года: «На Украину пришёл большевизм и утвердился надолго. Большевизм упразднил само понятие общей свободы и правосудия. Он прямо объявил диктатуру одного класса, вернее, даже не класса, а беднейшей его части с её вожделениями в качестве программы. Все, ещё недавно пользовавшиеся в деревне общепризнанным правом владения, были за это поставлены вне закона. Достаточно было числиться помещиком или хлеборобом-собственником, а особенно быть занесённым в списки как член общества, чтобы ежеминутно рисковать лишиться свободы, имущества, жизни... Большевизм — это последняя страница революции, отрешившейся от государственности, признающей верховенство классового интереса над высшими началами справедливости, человечности и права. С большевизмом наша революция сходит на мрачные бездорожья, с которых нет выхода».

Казалось, ужасу не будет конца. И знаменитый писатель обивал пороги, просил, умолял, упрашивал. Порой это ему удавалось. Он был единственной защитой жертв междоусобной брани и от зверств иноплеменников.

Случались и маленькие радости: однажды красный полк разгромил ЧК и освободил всех заключённых. Но чаще, чем радовался освобождению своего подопечного, писатель узнавал о его гибели или пропаже без вести. Однажды Короленко даже столкнулся с начальником ЧК, у которого была совершенно непрофильная фамилия — Иванов.

Любопытно, что более всех прочих цветных уважали его, по его же словам, красные, а менее всех — белые. «У деникинцев с их жандармами в к[онтр]разведке этого почтения к «писателю Короленко» не было», — записывает Короленко в дневнике 10 марта 1921 года.

А за год с лишним до этого — 18 августа 1920 года — он пишет: «В газ. «Большевик» напечатана статья «Без буржуазных предрассудков». Постановлением ВЦИК об отмене платы за хлеб уничтожаются последние буржуазные пережитки. Мы переходим к «натурализации» нашего быта. <…>

Я давно уже думал, что когда-нибудь это должно быть сделано <…>. Но как это сделать? До этого ещё далеко.

Прежде всего — уничтожение учёта — не удастся, или начнутся грандиозные злоупотребления. Во-вторых, кроме потребления есть ещё производство... Как будет с платой за хлеб производителю? Теперь большевизм, назначая по 4–5 рублей за фунт, делает это искусственно, насильственно понижая цену хлеба, отнимая хлеб у крестьянина и возбуждая таким образом страшную ненависть.

В идее (далёкой) мера правильная, но практически мне она кажется почти безумной».

Чуть ранее — 7 июня 1920 года — в дневнике правозащитника появляется вот такая запись: «Снаряжается экспедиция в деревню с целью собирания хлеба. Естественный обмен между городом и деревней прекратился. Город ничего не производит.

Иголка стоит теперь 100, а то и 150 рублей. Понятно, что давать хлеб, да ещё по «твёрдой цене», у деревни нет никакой охоты. Вдобавок свободный ввоз хлеба в город воспрещён.

Обычный обмен замер, приходится прибегать к искусственному».

Раздаются ожесточённые голоса против деревни: пройти по ней калёным железом. Горький же вообще считал мужика врагом — врагом культуры и цивилизации. До этого врагом цивилизации и угрозой миру во всём мире он объявлял царскую Россию, о чём и писал в своих письмах, публиковавшихся на Западе, и выступлениях перед либеральной интеллигенцией тотчас же после начала мировой войны. Посему и церемониться с мужиком нечего! Об этом он прямо говорил в 1919 году К. Чуковскому.

ТОРЖЕСТВО ЧРЕЗВЫЧАЙКИ

Начальнику же полтавской ЧК, к которому в очередной раз отправился с челобитной Короленко, безумные планы партии кажутся совершенно естественными.

Это и было, по мнению многих — торжеством коммунизма, введения которого требовала очередная программа РКП(б) 1919 года. Лукавый термин «военный коммунизм» был введён большевиками лишь после провала ленинской идеи коммунизма. Правду сказать, что если в знании Прудона Короленко и обскакал начальника чрезвычайки, то в понимании жизни и происходящего в ней — едва ли.

Отгремел Кронштадт, о котором не говорилось (или говорилось шёпотом) даже между своими на X съезде РКП(б), начались аресты. В марте 1921 года, фиксирует в своих записях Короленко, почти целиком арестованы меньшевистские организации — киевская, полтавская, екатеринославская, таганрогская, донецкая, волынская и одесская. Запись в дневнике от 18 марта: «В эту ночь было много арестов — меньшевиков, эсеров, синдикалистов и т. д. По-видимому, тревога вызвана восстанием в Кронштадте».

Лучше ужасный конец, нежели ужас без конца.

Закончилась горячая фаза гражданской усобицы. Наступили «мирные дни» с их голодом, разрухой, очередными кремлёвскими дерзновениями, и как следствие — обострением классовой борьбы, которую сама же власть своей политикой и провоцировала.

Надвигался голод, но не природный, как в 1891 году, с которым боролся Короленко, а рукотворный — прямое следствие экономической политики большевиков, по сравнению с которым голод царской поры выглядел досадным недоразумением, детской игрой.

Запись в дневнике от 18/31 мая 1920-го: «Голод 1891–1892 года — шутка в сравнении с тем голодом, который охватил теперь всю Россию. Одно из непосредственных последствий большевизма — обеднение России интеллигенцией. Одни погибают как инакомыслящие, другие — как прямые противники, третьи — прямо как «буржуи», четвёртые — потому что выбиты из колеи. Эту зиму не переживут очень многие.

Кроме голода нас будет губить ещё холод.

«Всякий народ заслуживает правительства, какое имеет, — признается Короленко. — Мы заслужили то, которое имеем. В «генералов» я не верю, в Антанту тоже. Мы должны сознать, что только честное сознание неверности того пути, по которому теперь идёт Россия, сознание наше, внутреннее, откуда бы оно ни явилось, может спасти нас (если вообще может)».

В холодном отчаянии Короленко решает обратиться напрямую к большевистским вождям, во власти которых он узрел фундаментальную угрозу русской цивилизации. Ленин, узнав об этом, назначил конфидентом Короленко Луначарского, благо они были знакомы, а нарком ещё при кровавом царском режиме писал о Короленко свои эссе. В итоге он отправил Луначарскому шесть писем.

Ни на одно из них тот не откликнулся, признавшись, что ответ по существу привёл бы к грандиозной полемике. Луначарский, которого товарищи по партии не то в шутку, не то всерьёз называли «Лупанарский», изворачивался, как уж под вилами, и врал, как умел. Удавалось это ему не шибко. Он то и дело попадался на лжи: то якобы не получал писем, то получил, но только три, а не шесть, то ещё что-то. Выглядело всё это совершенно неприлично, ведь все шесть писем Короленко были переданы из рук в руки секретарю наркома. Но не будем забывать, что «блаженный Анатолий» был человек подневольный. Товарищи по партии держали его между собой за Петрушку, а паёк выдавали за представительство власти перед интеллигенцией.

Через полвека история повторилась. На сей раз с предложением к вождям СССР вступить в диалог обратился Солженицын. Но, как и в случае с Короленко, власть не была в состоянии начать разговор всерьёз, по существу и честно. Она здраво опасалась признать себя в ходе этого диалога идейным и духовным банкротом. Единственным способом «общения» писателя и власти становилось замалчивание вопросов и аргументов вопрошающего. Шла в ход и откровенная ложь, и умолчание, и та правда, что хуже всякой лжи.

В случае с Короленко его письма к Луначарскому вышли в свет лишь через год после смерти. В Берлине. В СССР они были опубликованы лишь в 1988 году, на волне не к ночи будь помянутой «перестройки», в либеральном «Новом мире».

Короленко пытались приручить — выписали усиленный паёк, сам Ленин приказал провентилировать вопрос об отправке писателя на лечение в Германию. Он был худо-бедно европейской знаменитостью, и ссориться с ним большевикам было не с руки.

Точно так же пытались умаслить и Петра Кропоткина. Но и он отказался от кремлёвского пайка, а на вопрос посетившей его в Москве американской анархистки Э. Гольдман, отчего он не ведёт дневник, бывший князь дал понять, что в случае обыска это может повредить тем, о ком он напишет.

Вот и Короленко отказался брать назначенный ему паёк, равно как отказался он и от поездки за границу. «Я привык считать себя независимым писателем, — писал он, — и мне разъезжать в казённых вагонах на «казённый счёт» — дело непривычное и совершенно чуждое. И особенно это чуждо мне теперь после того, как дорогой мне человек убит коммунистической тюрьмой. Я не контрреволюционер и никогда им не буду. Но также не перейду на казённое содержание. Лучше умру».

В отличие от него Горький «впадать в гордыню» не стал и поспешил эвакуироваться на Капри.

Уже находясь в эмиграции в Югославии, В. Шульгин высказался в суворинском «Новом времени» так: «Сколько лет русские, сами русские, распространяли небылицы об «ужасах царизма». Сколько талдычили о мрачных застенках самодержавия, о невероятных погромах, устраиваемых царским правительством, о «кровавом царе Николае», о несчастном народе, у которого помещики отняли всю землю, а чиновники — всю свободу, столько врали о жестокостях русских жандармов, о невыносимости самодержавного гнёта.

Все это тогда была ложь. Ну, вот с тех пор как революция (желанная, «святая», благостная революция) произошла, всё это стало правдой: нет такого ужаса на земле, который не происходил бы теперь в России. И что же? Когда это была ложь, этой лжи верили, а теперь, когда это правда, не верят. И это наказание клеветникам, ибо клеветали почти все: нагло лгали левые, либерально обращались с истиной средние, раздражительно брюзжали правые. И редко, и редко кто гордился быть русским и смело говорил врагам и друзьям, что его родина прекрасна».

Слова Шульгина можно по праву считать надгробным словом всем русским либералам, и в первую очередь — Короленко.

ЭПИЛОГ

В конце декабря 1921 года в Москве, при активном участии Ленина, происходил IX Всероссийский съезд Советов. На утреннем заседании 28 декабря председатель сообщил о смерти Короленко и предоставил слово другу семьи Ильича Феликсу Кону. «Уважаемые товарищи, — сказал Кон, — умер Короленко. Ещё десяток лет назад это известие потрясло бы всю Россию снизу доверху как известие о смерти человека, который с ранних лет шёл судить тёмное крестьянское царство и призывать его к жизни. Но волны жизни катятся гораздо быстрее, чем мысль наших крупных людей, и тот, кто будил крестьянина и звал на борьбу, не успел за движением жизни. Он стал идеалистом, чутким ко всякой неправде, но с реальной жизнью и реальной борьбой в ногу идти не смог. Но для нас дорог Короленко потому, что на всём протяжении его жизни, где горе слышится, где обида чувствуется, там мы видим Короленко». Обрисовав роль писателя в деле Бейлиса, Ф. Кон продолжал: «Я не стану здесь описывать многострадальную жизнь Короленко, признанного в оное время русской совестью».

Делегаты почтили память писателя вставанием.

Умирал Короленко, охваченный чувством жути от всего творившегося окрест.

Куртуазный революционер-маньерист Луначарский назвал происходящее «вопящим концертом революционной стихии». Он лез из кожи вон, чтобы выразиться броско и изящно, однако его всё время подводил вкус. По старой памяти Луначарский сочинил о Короленко некролог и тиснул его в «Правде».

К слову сказать, текст некролога в точности повторял статью наркома, написанную им в 1918 году при жизни писателя. «Милосердие Короленко делало его по существу плохим революционером и сближало его с типом либерала и идеалиста», — писал нарком.

Да, милосердие и революционер — две вещи несовместные.

Как гений и злодейство.

Сказано было откровенно и с гордостью. И теперь у нас есть возможность в полной мере оценить смысл сказанного.

Но и либерал — создание того же порядка, порождающее смуту.

В 1887 году Короленко написал рассказ «На затмении», завершавшийся стихами Н. Берга:

На святой Руси петухи поют,

Скоро будет день на святой Руси.

Сказал своё слово на смерть писателя и Горький: «Всю жизнь трудным путём героя он шёл навстречу дню, и неисчислимо всё, что сделано В. Г. Короленко для того, чтоб ускорить рассвет этого дня».

Да. Этот день он приближал, как мог...

КУРКИН Борис Александрович,

писатель, доктор юридических наук


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru