Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№9, Сентябрь 2020

АКТУАЛЬНО

Александр НЕКЛЕССА
Битва за будущее

 

Этот третий мир — игнорируемый, эксплуатируемый
и
презираемый, подобно третьему сословию,
теперь тоже желает стать чем-то
.

Альфред СОВИ

Пандемия COVID -19 вкупе с движением Black Lives Matter и M 4 BL (Движение за чёрные жизни) продемонстрировала востребованность искусства управления сложными процессами и ориентации в масштабных, «вирусных» ситуациях, подтвердив императив соответствующего обстоятельствам мастерства и технологий.

Композиция взаимно контаминируемого мироустройства сложнее привычной политической биполярности, идеологически мотивированных утопий или дистопий. Миры Севера и Юга сосуществуют на одной планете. Футуристичные образы высокотехнологичной цивилизации, правового, демократичного, рационального уклада перемежаются чересполосицей авторитарных систем, трайбалистских или криминализированных сообществ, городских фавел, лагерей беженцев. Проявления постмодернизации сложно анализировать с региональных и национальных позиций — это комплексное, интерактивное проблемное поле. Постижение причин и перспектив вселенского беспорядка требует чего-то большего, нежели пристального рассмотрения причудливой феноменологии цивилизационного транзита.

ЭВОЛЮЦИЯ ИСТОРИИ

Мир на протяжении последнего столетия пребывал в сумятице перемен, но, несмотря на возникавшие коллизии, интенсивно интегрировался, осваивался, а индустриальная и рыночная унификация вытесняли и замещали социокультурное разностилье и национальное своеобразие.

Социальную ситуацию определяет сочетание глобального, регионального, местного и персонального. В течение века демонтаж сословных перегородок, реституция личности, либерализация общественных и демократизация политических устоев сопровождались эмансипацией, десегрегацией, деколонизацией, а уже в наши дни всё это обернулось возвратной волной культурно-демографической экспансии постколониального мира. Люди в своей исторической устремлённости пытаются ослабить природные и социальные тяготы, угнетающие и подрывающие устремлённость в будущее, устранить оболочку колониальности в её различных ипостасях и модификациях, отринуть идеологемы и институты, уничижающие индивида, разрушив тиранию классового, социокультурного, расового разделения и подавления.

Предметное поле постколониальной аналитики сегодня обретает универсальные пропорции и очевидным образом не ограничено рассмотрением ситуации на Чёрном континенте или даже всей калейдоскопичной реальности третьего мира. Колониальные метастазы и тоталитарные практики, мимикрируя и мигрируя, обнаруживаются в различных частях света, политических ситуациях, иных сегментах реальности.

Присутствие колониальности и постколониальности в композициях Постмодерна усложняет декодирование и картографирование транзита, выявляя невидимые до поры препятствия и проблемы. Анализ и проектирование в сфере дисциплинарного знания связаны «режимом истины» (Мишель Фуко) и ограничены «окном Овертона» — границами, в которых предложено вести научную дискуссию. Однако при резком усложнении обсуждаемых предметов возникают проблемы уже с дисциплинарными рамками и стандартами профессионального рассуждения, предполагая интеллектуальный прорыв, поисковую активность, творческую эмансипацию.

Развитие общества связано с поворотами и переворотами, развилками в дорожной карте цивилизации, проникновением в иное, опознанием и осмыслением неизвестного. Сейчас общество, судя по всему, переживает переворот, проходя своего рода rite of passage , реализуя новую формулу социальных координат.

Стартовым рубежом последнего раунда вселенской экспансии — глобализации как колонизации планеты, её культивации и освоения современной цивилизацией — можно считать Берлинскую конференцию 1884–1885 годов, поводом для которой послужила конфликтная ситуация, складывавшаяся в Африке. Конференция, однако, определила нечто более существенное — общие регламенты, параметры и методологию разграничения обитаемого мира в соответствии с принципом «эффективной оккупации».

Планетарная колонизация, а затем деколонизация вкупе с политическим и экономическим обустройством обитаемого мира, охватили весь ХХ век, ставший периодом обширной перестройки человеческого общежития. Переход к новому миропорядку ускорился после своего рода Тридцатилетней войны, развернувшейся в первой половине прошлого столетия. Деконструкция имперских структур, сначала континентальных, а впоследствии морских, уничтожив зональную глобализацию, сформировала на постимперских руинах пёстрое сообщество больших и малых национальных государств, открыв возможность организации универсального сообщества. Осваивая горизонты самостийного статуса, страны и народы, получившие политический суверенитет, критикуют историческую ретроспективу и подвергают сомнению предполагаемый цивилизационный маршрут, внося дополнительную неопределённость в контрапункт глобальной трансформации.

Биполярное мироустройство, возникшее в середине прошлого века, проявилось негативным образом, создав возможность альтернативной — деструктивной глобализации, ставящей под угрозу существование цивилизации. Впервые появился шанс реализовать рукотворный коллапс антропологической вселенной, набросив на мир тень произвольного конца истории.

РЕЕСТР ПЕРЕМЕН

На планете в наши дни развиваются два доминантных процесса: глобализация и индивидуация, сопровождаемые становлением новых и мутацией прежних политических и прочих институтов, производством инновационного технического, технологического и социального инструментария. Реорганизация современного строя, обустраиваемого, преображаемого и атакуемого с различных позиций, смещает и расширяет исторический горизонт:

– глобализация создаёт общую оболочку для хозяйственной практики и универсальной коммуникации, а индивидуация части обитателей планеты продуцирует множество анклавов цивилизационного транзита, служащих порталами иной организации универсума, отрицающей его прежнее устройство, генерируя неопределённость в траектории истории;

– территориальная, глобальная экспансия стран и народов постепенно замещается конкурентной колонизацией и приватизацией амбициозными племенами призрачных, многомерных территорий будущего;

– цели и ментальность геополитики, связанные с ответственным обладанием земными пространствами, административным их контролем, вытесняются геоэкономикой, ориентированной на организацию хозяйственной и финансовой деятельности в масштабности глобального рынка, соперничество из-за физических и виртуальных коммуникаций, управление маршрутами транспортировки и транзакций, использование прав доступа, преференций и санкций;

– растёт влияние геокультуры, продуцирующей центры социокультурной гравитации, связанные с удельным весом культурного капитала, и геоантропологии, регулирующей траектории антропотоков, перераспределяющих население планеты, меняя картографию человеческого разнообразия и потенциала;

– углубляется кризис системы международных отношений, мировой бюрократии и связанных с нею институтов, формируется многоуровневая среда сетевых трансграничных связей, включая присутствие комплексных слабо формализованных субъектов и неформальных агентов перемен;

– привычные типы государственности модифицируются, поглощаясь в конечном счёте обществом, сливаясь с корпорациями, преобразующими современные политические системы, а изменения в понимании суверенности высвобождают скованные прежней эпохой силы и устремления;

– национальная государственность, утрачивая былые основания, смыслы, позиции, предчувствует и уже испытывает институциональную хаотизацию, пробуждая встречный ветер национализма и сопротивление уходящих структур;

– сложные алгоритмы теории, практики, техники ведут к разделению образования, интеллектуальной и корпоративной деятельности на эксклюзивную, частную, и инклюзивную, общественную, с критическими социальными следствиями;

– сфера практики пронизывается вирулентностью людей-предприятий ( manterprisers), инновационных, экзотичных, радикальных стартапов, сопровождаемых пришествием генерации политиков-акционистов — визионеров, реконструкторов и популистов, действующих вне прежнего формата партийности.

Проектирование общего будущего, осложнённое конфликтами традиционализма и секулярности, коллизиями современности и постсовременности, вытесняется и замещается оригинальными автономными замыслами. Проактивность инструментально оснащённых персонажей, обладающих преадаптационным инстинктом, формирует сообщества с ценностной пересортицей, что ещё больше революционизирует ситуацию. Водоворот происходящих и назревающих перемен колеблет равновесие, подтачивает опоры, подвергая сомнению сложившийся консенсус и нарушая целостность социальной конструкции. Мир в глобализированном универсуме рассыпается на суверенные молекулы и конкурирующие композиции, продвигающие свои версии подвижного строя, опровергая предписания нормативной культуры и внося правку в концепцию человека.

Пересекая умножающиеся «линии горизонта» (Жак Аттали), люди пытаются распознать целеполагание ветвящихся траекторий, однако, «человек никогда не поднимается выше, чем когда не знает, куда идёт» (Кромвель).

ГЛОБАЛЬНАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ

И СОЦИАЛЬНАЯ МЕНТАЛЬНОСТЬ

Мы обитаем в подвижной реальности. Сюжеты летописания сопровождаются и запечатлеваются кризисами, обретающими со временем символический статус, но мы живём не ради памяти. Национальная государственность сегодня соревнуется с динамичным миром амбициозных корпораций и трансграничных сообществ, сопрягаясь с акционизмом различным образом мотивированных лидеров и решительных индивидов. Очередная утопия вносит дополнительный ажиотаж, ускоряя перемены: история беременна новизной.

Основанием культуры является мировидение — концепт бытия, его смысловой каркас, идеальный образ — сумма ценностей, обеспечивающих идентичность, и законов, удерживающих миропорядок. Культура определяет характер общества, цивилизация — его фабулу, удерживая динамический баланс между наличной действительностью и промысленным идеалом. Реальность, разрушая представления о себе, отрицает статус конвенции, требуя не иных трактовок, а смены языка. История — последовательность порывов к действию и плацдармов компромисса: синтез ума и усилий, модификация власти и вивисекция комбинаций. Будущее мыслится надеждой, но обретается как цивилизационная травма — исход от отчуждения и истощения при жизни отмирающих корпораций: кесарево сечение и устранение безбудущности. Это эволюционный транзит и процесс становления человека.

Будущее — несуществующая, однако подтверждаемая бытием субстанция, иное состояние мира. Утверждается оно не конфликтами культур-систем, чреватыми, скорее, обрушением в прошлое, а в «своих напевах» — сопряжением с геномом истории, устраняя скрытые изъяны и демонтируя обанкротившиеся ансамбли, чтобы реализовать синергию эволюции. Борьба за будущее стимулирует протагонистов декодировать криптографию историософских замыслов («конспекты будущего»), изыскивая преимущества в ментальном и культурном своеобразии. Продвижение в будущее — не только слияние притоков мысли и протоков самоорганизации, ажурная вязь вбираемых в плоть истории проектов, их апробаций, оригинальные версии соперничества или союзы коэволюции. Это также внутренняя сценография личности, погружённой в перманентно преобразуемый сюжет: преодоление противоречий и персональная трансформация.

Достояние века — инициативы, формулируемые и воплощаемые поколением, идущим сквозь горнило транзита — не пленников, но наследников культур и народов, решившихся на деконструкцию привычного строя, переживших утрату и преодолевших барьер. Либо синкретичная социальность вытесняется впоследствии логикой развития, либо, пользуясь вселенским переполохом, прошлое пытается вернуть власть над утраченной судьбой. Трансгрессии, дополненные постколониальным синдромом, осложняются сполохами неоархаизации и деструкции — прямым отрицанием футур-истории. Симптоматика разложения Модернити проявляется также в автоматизме современных сикариев, радикалов, в метастазах криминальных властей, в очагах аномизации, сливаясь с идеологией и феноменологией «культуры смерти», способной по-своему распорядиться инструментарием, созданным цивилизацией.

Когнитивные перемены предшествуют, определяют и аранжируют смену исторических декораций. Политические зигзаги и перевороты предваряются революцией сознания: трансформацией ментальности, продуцирующей и редактирующей карты мира, методы познания, стили практики, изменяя образ жизни и цели общества. Сама секулярность — этот родовой признак современности, возникает в истории как проекция иудео-христианской концепции бытия. Признание естественности высокого достоинства человека, наделённого Творцом неотчуждаемыми правами, «к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью» (Томас Джефферсон), его способности к выбору, созиданию и обновлению, предопределило кардинальную модификацию истории, перемолов многие архаичные препоны, воплощаясь в личной ответственности, самоопределении нации, политических правах.

Совершалось «расколдовывание мира» (Макс Вебер), сопровождаемое деконструкцией религиозного традиционализма и «дефатализацией истории» (Поль Рикёр). Процесс декларируется как преодоление «совершеннолетним человеком» в «повзрослевшем мире» (Дитрих Бонхёффер) мифологических отождествлений и патриархальных подчинений, «самоосвобождение от пут, привязывающих к прошлому, природе, клану, идолам» (Эрих Фромм).

Утверждаются постулаты интеллектуальной и экзистенциальной самоидентификации, веротерпимости, толерантности, рациональности как освобождения ума от пут стереотипов и тирании суеверий, а человека — от безнадёжности и диктата «вечного возвращения». Общество и личность обретают право на суверенитет, отделяя приватное и социальное от тотальности традиционализма и бытийного синкрезиса, отражая атаки деструктивного хаоса и продуцируя алгоритмы автономного, сложного поведения.

ПОЕЗД ИСТОРИИ

Секулярность — кризисное управление обществом, застрявшим в переходах исторического лабиринта. Установления, порождённые христианской вестью, со временем выходят за пределы религиозной оболочки и в своей новаторской сущности абсорбируются социумом, меняя мир, обеспечивая устойчивость рациональности, критическое отношение к феноменологии бытия и трезвое — к иллюзиям сознания. Подобно новоевропейской науке, секулярность, отделяя дольнее от горнего и определяя пределы собственных компетенций, стимулирует интенсивную рефлексию земных обстоятельств.

Поиск истины, соединяясь с житейским опытом, влияет на формулы поведения. Метафизические концепты, осмысленные и переосмысленные, подвергаясь испытаниям в нелицеприятных обстоятельствах, подвижнических противостояниях, претерпевают непростую ревизию, познав дрожь земли и горнило жизни. А затем вновь воздействуют на мир. Возникают атакующие концепции «безрелигиозного христианства» (Дитрих Бонхёффер), «политического богословия» (Йоханнес Метц), «нетеистического теизма» (Доротея Зёлле). Сегодня теология обнажает сколотые временем острые и асимметричные грани, а ставшая схоластичной абсолютность переоценивается в тени обретённого за последний век знания.

Энтузиазм приближения к идеалу осваивается в секулярном мире, интегрируя метафизику с эскизами утопий, обретающих идеологическое содержание и политическую плоть. К концу XVIII века у европейского третьего сословия уже была программа продвижения к образам свободы, равенства, братства — модель властного обустройства с милленаристскими мотивами и обертонами, обеспечившая наряду с прочими факторами прорыв к концепции прогресса и современному обществу. Но был и 1993 год, скверные подробности которого обнаруживаются практически в любом идеологическом проекте, когда сумма лозунгов и ритуалов превращается в конъюнктурный эрзац — удобный камуфляж для социальных инженеров и механики этатизма. Помимо симулякров интернациональной и национальной социалистической идеи в список попадает многое другое. К примеру, попытка построения «Исламского государства» ( Запрещённая в России организация. — Ред.), заворожившая не только обездоленных различными обстоятельствами сторонников прямого действия и мусульман третьего мира, но также часть европейских образованных людей.

Сегодня М4BL способно порождать реминисценции, синкопы и червоточины из обширного пропагандистского арсенала механической солидарности, активируя трайбализм анклавов, обременённых массами. У движения есть декларированная цель из спектра новой этики: уничтожить любые формы стигматизации париев, устранить намеренные и ненамеренно ранящие ситуации, сделать обыденностью право на уверенность и право на слабость. Однако расценки утопии меняются, градус противоречий растёт, бурлит возмущение разума: «Я таков, какой есть, и не хочу, не могу становиться иным; ваше сочувствие — лицемерная подачка, отвернувшись, вы возвращаетесь в чуждый мир, так покоритесь же или просто сдохните! Вас становится меньше, а мы — растущее большинство, ваш мир рано или поздно будет уничтожен, а мы наследуем землю».

На теле цивилизации немало шрамов расизма, тоталитаризма, разноликой колониальности, в анналах истории много жестокого и морально неприемлемого. Это не только травмы памяти о клетках с африканцами, индейцами, другими народностями в зоопарках Европы или о резне с бомбардировкой афроамериканского квартала в Талсе (США), о преследовании «унтерменшей» и диссидентов, но также современные нам формы и методы подавления, унижения, рабовладения. Списки изгоев и катастроф человечности заметно длиннее, а проблематика глубже и шире чёрно-белой оппозиции. На путях, вымощенных благими/неблагими намерениями, пролагались индустриальные рельсы, эксперименты истории по освоению культуры электрошока понуждают политически корректировать механизмы дискурса.

Происходящее — длинный счёт разного толка людей и сообществ к Современности, просто социальная ткань прорвалась сегодня именно здесь, вырвавшаяся вперёд оппозиция пребывает в поисках земного резонанса, подтверждения результата, его локального или универсального воплощения как плацдарма атаки. Это не столько ненависть рождённых в убожестве к живущим в роскоши (модель в одной из систем координат), но мятеж других против органичных для современного мира рестрикций и отторжений. Суть не в грабежах и насилии, что зримо и на слуху, — грязная пена, насыщая социальные цунами, преследует всякий переворот, порой наследуя изменённый ландшафт и обращая эскизы утопий в дистопическую действительность. Актуальна же испытываемая и властью, и обществом оторопь, смысловая растерянность, разделения — высвобождение сжатых обручами государственности антропологических корпораций и манифестация персонального суверенитета.

Атакуется глобальный социальный организм — репрессивная к миноритарным акционерам общая система, непреодолимая обычным порядком («дерзость вознесётся»). Потому сокрушаются в первую очередь модели поведения (Роза Паркс, отказавшаяся уступить место в автобусе белому) или символы угнетения: от памятников конфедерации и работорговцам до знаменитого восточноевропейского и постсоветского «ленинопада». Но не только.

Совершающийся транзит — сбой прежнего и коррекция нового маршрутизатора. Тектоника перемен проявляется различным образом в разных обществах и регионах. Крах земных империй, ветхость тоталитарных и авторитарных уродств предполагают крушение ментального империализма. Протест из сферы материальных претензий сдвигается в экзистенциальную плоскость, отрицая как супремасизм привычные практики Современности. В оптике симпатизантов замысел революции личного достоинства преломляется в скалярную траекторию уже осознанных, но ещё не опознанных в полноте вселенских метаморфоз. То есть это универсальный и многослойный бунт.

НЕКЛЕССА Александр Иванович,

руководитель Группы «Север-Юг» Центра цивилизационных и региональных исследований Института Африки РАН, председатель Комиссии по социальным и культурным проблемам глобализации, член бюро Научного совета «История мировой культуры» при Президиуме РАН


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru