Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№10, Октябрь 2020

КРУГ ЧТЕНИЯ

Вячеслав СУХНЕВ
Кто написал «Слово»?

 

Александр УЖАНКОВ, известный российский медиевист, исследователь древнерусской литературы, выпустил новую книгу — «Слово о полку Игореве» и его автор». В неё включён новый перевод памятника на современный язык, сделанный А. Н. Ужанковым, публикации летописных повестей о походе князя Игоря на половцев и разыскания об авторе «Слова о полку Игореве». В новой монографии А. Н. Ужанков рассматривает все известные гипотезы о времени написания и об авторе «Слова». И делает сенсационное открытие: он называет имя создателя великого литературного памятника. И не только называет, но и предметно, убедительно показывает, как пришёл к этому выводу.

С самого начала я откладываю в сторону все версии о «подделке» великого произведения древнерусской литературы, хотя полемика по этому поводу идёт до сих пор. Впрочем, Андрей Анатольевич Зализняк, один из крупнейших наших учёных, давно отмечал: за 200 лет ни один из серьёзных лингвистов не подвергал сомнению подлинность «Слова».

Существует, по самым скромным подсчётам, не менее семисот монографий о «Слове» на самых разных языках. Огромно количество работ, разбирающих отдельные аспекты «Слова» — от прочтения «тёмных» мест до языческих мотивов и мистики в тексте. Таких сочинений ещё около пятнадцати тысяч. Подсчитать количество научно-популярных статей, посвящённых «Слову», и фантазийных реминисценций на его основе даже приблизительно просто невозможно, потому что они выходят постоянно.

Чем дольше живёт литературоведение, тем сложнее обращаться к «Слову». Даже на взгляд искушённого учёного, о нём сказано всё. А каких-то три десятых процента не высказанного кажутся несущественным. Но... Только кажутся.

Именно здесь, на крохотном, не затоптанном пятачке, до сих пор остаются крупицы драгоценной руды, которую ещё надо почувствовать сквозь пласты осадочных пород, достать и просеять сквозь сито сомнений и озарений. Вот здесь-то и нужно большое мужество — и научное, и сугубо людское.

Профессор Александр Николаевич Ужанков, руководитель научного центра Российского НИИ культурного и природного наследия имени Д. С. Лихачёва, давно обращается к «Слову». Известны многие его работы, посвящённые языку великого памятника, характеру главного героя и проблеме авторства. В статье «В свете затмения. Христианская основа «Слова о полку Игореве» (2002), в цикле лекций «Загадки «Слова о полку Игореве» (2012), наконец, в книге «Слово о полку Игореве» и его эпоха» (2015) Ужанков не раз говорил, что близок к раскрытию имени таинственного автора великого памятника. На этом, как известно, «преломили копья» многие исследователи — от Дмитрия Лихачёва и Алексея Югова до Владимира Чивилихина и Олжаса Сулейменова.

Вообще, на обсуждении исследовательских работ о «Слове» можно проследить и прочувствовать атмосферу и градус полемики в нашей научной среде. Как говорили предки: хоть святых выноси. А потому я не буду ни с кем полемизировать ввиду бесполезности сего действа, ибо на любой мой аргумент найдётся восемь супротивных, а мою цитату либо переврут, либо засыплют другими цитатами — из таких же передовых мыслителей.

Вернусь к открытию профессора Ужанкова. Вот что он сам говорит по этому поводу:

«Более двухсот двадцати лет пытались и пытаются найти и назвать его (автора) имя, но все попытки пока оказались тщетными... И вдруг, без привлечения новых источников, кто-то заявляет, что установил автора «Слова» и может назвать его имя. Первым, кто отнёсся бы к такому заявлению с недоверием, был бы я сам. И искренне посочувствовал бы тому человеку, кто отважился на такое заявление...».

В СВЕТЕ БОЛЬШИХ ЗВЁЗД

Справедливо говорит Вацлав Михальский в предисловии к нашему изданию, что Ужанков не примыкал ни к одной школе. Это тормозило его исследовательскую деятельность, но зато давало возможность быть самостоятельным и не оглядываться на предшественников, какими бы глыбами они ни являлись.

Правда, такая незащищённость спины Ужанкова, замечу, позволяет практически всем оппонентам вести баталии с ним без всяких компромиссов и умолчаний, вполне уместных в «своей» среде.

У Александра Николаевича, кроме горстки последователей и целой армии почитателей, есть и полдюжины самых верных оппонентов (не хочу в научном контексте употреблять дефиницию вроде «противников»). Их публикации в СМИ совпадают по времени с появлением очередных работ Ужанкова о «Слове». Как только Александр Николаевич изволит «изронить слово» — тут же на свои вещие струны набрасываются оппоненты.

Претензии коллег Ужанкова делятся на три группы.

Первая. Изучение «Слова» зашло в тупик. О великой поэме создана целая библиотека исследований, но все вопросы, заданные двести лет назад, остаются. Каков его жанр? Какова авторская позиция? Как соотносятся языческие и христианские элементы? Решений этих проблем нет. В скобках: как бы ни надрывался Ужанков.

Вторую группу претензий во время развитого соцреализма назвали бы недостатками по части идеологической спелости. С одной стороны, соглашаются критики, прочтение большинства древнерусских сочинений в свете Священного Писания вполне оправдано. В скобках: хоть и не обязательно — это же «опиум для народа». С другой стороны, «Слово» выпадает из всего контекста древнерусской литературы. Ужанков, мол, считает литературным контекстом «Слова» религиозную словесность. А памятник из-за своей уникальности и жанрово-семантической неопределённости в этот контекст не вписывается.

Третья группа. Профессор Ужанков, конечно, серьёзный учёный-медиевист, но почему-то игнорирует альтернативные гипотезы, идеи и мнения. И это нельзя списать на дилетантизм. Это сознательная позиция. Вообще, его работы страдают редукционизмом, а по-русски, упрощённым объяснением сложных явлений.

Вот тут пора задавать вопросы.

Почему кто-то полагает, что исследования «Слова» зашли в тупик из-за нехватки новых идей? Может быть, потому, что у авторов теории тупика свои идеи закончились? Если говорить по справедливости, в сочинениях А. Н. Ужанкова осмыслено наследство гигантского коллектива предшественников — от Грекова и Присёлкова до Обнорского и Лихачёва, от Рыбакова и Лотмана до Гудзия и Зализняка, от Демковой и Тимофеева до Осетрова и Приймы. Допускаю, что в этом списке нет имён нынешних оппонентов Ужанкова — всё по той же причине нехватки их идей.

Разве профессор Ужанков в своих работах не ответил на большинство пространных вопросов — о символике «Слова», о позиции автора памятника, о соотношении в нём языческих и христианских элементов? Ответил. Наконец, ещё в книге «Слово о полку Игореве» и его эпоха» он назвал автора «Слова». А в монографии, о которой мы говорим, Ужанков полностью его представил. Это много или мало в изучении памятника? Это тупик или выход на магистраль?

О жанре «Слова». Юрий Сбитнев довольно остроумно доказывал, что это плач. Карамзин в 1797 году назвал памятник «Песнь о походе Игоря, сына Святославова, внука Ольгова». В 1800 году он был напечатан под таким титлом: «Ироическая песнь о походе на половцов удельного князя Новагорода-Северского Игоря Святославича, писанная старинным русским языком в исходе XII столетия, с переложением на употребляемое ныне наречие». Мнение Владимира Чивилихина: «Это был бесценный зародыш всех жанров литературы — героической песни, эпической поэмы, «трудной» повести, проблемного публицистического очерка, романтической баллады, хвалебной оды, свободного разнопланового эссе на общественные темы, ораторской речи…».

Не определён жанр «Слова»? А кому это мешает? Хотя мне кажется, что жанр памятника большими литерами обозначен в его названии — СЛОВО. Кроме широко известных «Слова о законе и благодати» Иллариона, «Слова Даниила Заточника», в том же временном слое находятся «Слова» Кирилла Туровского «О снятии тела Христова с креста», «На Вознесение Господне», «О погибели Русской земли». А ещё есть «Слова» Серапиона Владимирского и анонимные «Слово некоего калугера о чтении книг», «Слово некоего отца к сыну своему» и многие другие.

«Есть мнение», что работа Александра Ужанкова подчинена заданной идеологической идее о «Слове» как о памятнике с религиозным содержанием. Да, так считает он в работах «В свете затмения. Христианская основа «Слова о полку Игореве» и в монографии «Стадиальное развитие русской литературы XI — первой трети XVIII в.». А как ещё, если не с христианских позиций, может рассматривать А. Н. Ужанков, специалист по святоотеческим сочинениям, ВСЮ древнерусскую литературу, созданную в монастырях?

А. Н. Ужанков прямо заявляет: древнерусскую литературу необходимо читать в соотношении с библейскими представлениями о мире и человеке в этом мире, ибо атеист или плохо знакомый с Библией читатель не увидит в сочинениях «несторов-летописцев» ничего, кроме незамысловатой фабулы. А они и не видят.

Здесь, в идеологии, и находится причина неприятия точки зрения Ужанкова академической школой. Он считает, что «Слово о полку Игореве» повествует о неправедном, захватническом походе, и князь Игорь по справедливости был наказан вышними силами позором поражения и пленом. «Школа» по-прежнему почитает князя защитником русской земли и героем. За таким мнением — столетия героизации в научных работах, художественной литературе и даже опере. «Школе» так диктует традиция, а профессор Ужанков свои выводы стоит на библейской герменевтике и экзегетике, то есть на истолковании текстов Святого Писания. И находит в «Слове» свыше шести десятков отсылок к библейским сюжетам, где их герои осуждаются за прегрешения перед Богом и людьми.

Теперь о дилетантизме, редукционизме и прочих «измах». Навешивать ярлыки — давнее развлечение нашей передовой творческой интеллигенции. Хорошо, что сегодня из-за ярлыков не отправляют на перековку поближе к Магадану, не лишают научных званий и даже не выгоняют из редколлегий. Обвинение в дилетантизме, как показывает анализ некоторых критических работ, основано на том, что Ужанков мало соглашается с сегодняшними передовыми мыслителями. Думаю, правильно делает. Иначе просто остался бы в сонме «специалистов», переписывающих друг у друга цитаты.

Что касается редукционизма, то позволю себе удовольствие вспомнить недавнюю статью Людмилы Александровны Микешиной, замечательного нашего специалиста по теории познания и научной методологии — «Редукционизм как проблема философии науки и эпистемологии». Здесь Л. А. Микешина выделяет три модели теоретической редукции и считает, что все они служат объединению и унификации научного знания, указывают на достаточность и полноту одной теории. Критикам неплохо бы читать не только «весь список» филологов, но иногда заглядывать и к философам — у них тоже есть чему удивиться.

А вот, по-моему, перл. Оказывается, ужанковский перевод «Слова» «малооригинален, а комментарий ещё и крайне лаконичен». «Мало» и «крайне» — не научные категории. Даже для филологии, свободной от теорем, формул и законов. Это из сферы тактильных ощущений, которые не могут быть универсальными инструментами познания из-за сугубой индивидуальности ощущающих. И ещё. «Малооригинальный» — такой же лексемный монстр, как «недоперевыполнение». Или оригинальный, или не оригинальный.

На этом затянувшееся, но необходимое, на мой взгляд, предисловие заканчиваю. По существу, его надо бы поставить в конец статьи, но я пишу заметки о книге, а не отзыв на реферат диссертации. Sapienti sat, как говорили соседи этрусков.

КУРЫ ТМУТАРАКАНИ И ДРУГИЕ ТЁМНЫЕ МЕСТА

Что подвигло Александра Ужанкова заняться «Словом»? Вот что говорит он в интервью Андрею Самохину, редактору отдела науки газеты «Культура» (30 октября 2019 года):

«В 1995 году в Пушкинском Доме под редакцией Дмитрия Сергеевича Лихачёва вышла Энциклопедия «Слова о полку Игореве» в пяти томах, которая подводила итог двухсотлетним исследованиям. То есть вроде как была поставлена точка, больше сказать уже нечего. Ну, и мне стало «за державу обидно». Решил не согласиться с этим вердиктом и погрузился в изучение текста, имея в багаже многолетний опыт работы с древнерусской литературой».

Это ключевые слова — «многолетний опыт работы с древнерусской литературой». Они снимают все намёки о «дилетантизме». Именно поэтому перевод «Слова» в новой книге А. Н. Ужанкова можно воспринимать как результат этой самой многолетней работы. Уже самим переводом памятника Александр Николаевич замахнулся на авторитеты — от Жуковского и Палицына до Лихачёва и Заболоцкого. С десяток переводов я читал, в том числе работы моих современников — Олега Творогова, Игоря Шкляревского, Андрея Чернова. И полагал, что переложений «Слова» не так уж много. Однако уфимский филолог Борис Орехов в статье «Переводы «Слова о полку Игореве»: мифы и реальность» («Нева», № 1, 2010) пишет: «Мы с коллегами, работая над «Параллельным корпусом переводов «Слова о полку Игореве», …сумели собрать по разным библиотекам страны около 80 текстов, что, как нам совершенно ясно, далеко не предельная цифра».

И всё же, даже ознакомившись с десятком переводов, можно сделать такой вывод: они делятся на две категории — буквальный перевод и вольное переложение. В последнем случае возможны и рифмы, и строгая строфика, как у Николая Заболоцкого:

Не пора ль нам, братия, начать

О походе Игоревом слово,

Чтоб старинной речью рассказать

Про деянья князя удалого?

А воспеть нам, братия, его —

В похвалу трудам его и ранам —

По былинам времени сего,

Не гоняясь в песне за Бояном.

Или почти точное переложение, но с редкими приблизительными рифмами, как у Игоря Шкляревского:

Не время ли нам, братия,

словом старинным

начать скорбную повесть

о походе Игоря, Игоря Святославича.

И начаться сей песне по былинам,

а не замышленьям Бояна.

Перевод Андрея Чернова — тоже с отдалёнными рифмами:

Не начать ли нам

Старым складом, братья,

Печальную повесть

Об Игоревой рати,

Игоря Святославича?

А начаться нашей песне

Не по замыслам Бояна —

По былинам нынешнего времени.

А вот, что называется, академический перевод Дмитрия Лихачёва:

Пристало ли нам, братья,

начать старыми словами

печальные повести о походе Игоревом,

Игоря Святославича?

Пусть начнётся же песнь эта

по былям нашего времени,

а не по замышлению Бояна.

Почти слово в слово так же начинает памятник и Олег Творогов.

Наконец, перевод Александра Ужанкова:

Нелепо было бы нам, братия,

начать старыми словами

трудных повестей

о походе Игоревом,

Игоря Святославича.

Начаться же этой песне

по былому сего времени,

а не по замышлению Бояна.

Здесь различия в подходах весьма заметны. Почему переводчики так по-разному предлагают прочтение хотя бы лексем «старыми словесы»? Вот, смотрите: «старинной речью», «словом старинным», «старым складом», «старыми словами». Потому что стремятся наиболее точно передать и значение, и, что тоже немаловажно, звучание «старых словес». Думаю, совершенно адекватны оригиналу переводы этого места, предложенные Д. С. Лихачёвым и А. Н. Ужанковым. Остальные — не точны, следовательно, не адекватны «Слову».

Такой же разнобой в «былинах», «былях» и «былом». Здесь мы видим не только морфологическую разновидность, но и семантическую: «былина» и «быль» хотя и близки этимологически, но расходятся в значениях. А «былое» — вообще из другого слоя.

О «повести». У Шкляревского — «скорбная», у Лихачёва и Чернова — «печальная». У Творогова «ратные повести», у Ужанкова — «трудные». И в оригинале — «трудные». Вот как объясняет А. Н. Ужанков свой выбор: «В оригинале — «трудных повѣстий», что можно перевести и как «ратных», «тяжёлых». Но в «Лексиконе» Памвы Беринды XVII века указано и значение «тайный, сокровенный», то есть имеющий тайный смысл. В «Слове» также имеется тайный смысл, поэтому при восприятии смысла произведения необходимо учитывать и это значение слова».

Как видим, уже в первых строках зачина в переводах начинается расхождение звукового и смыслового коммуникативов. И это не всё. Одни переводчики дают зачин с вопросительным знаком, другие — без оного. Ужанков тоже обходится без вопроса. Отмечу, что во всех «канонических» переводах, в том числе в принадлежащем Д. С. Лихачёву, стоит знак вопроса. То есть Ужанков и тут пошёл против течения? Вовсе нет. Во-первых, в древней орфографии не было вопросительного знака, вместо него употреблялась точка с запятой. Во-вторых, в фотокопии списка «Слова» 1812 года стоит именно точка в том самом месте, куда потом двести лет втискивали знак вопроса.

И в-третьих, есть зачин, принадлежащий А. С. Пушкину. Великий поэт писал, что «в древнем славянском языке частица ли не всегда даёт смысл вопросительный, подобно латинскому ne; иногда ли значит только, иногда — бы, иногда — же... Если же признаем, что частица ли смысла вопросительного не даёт, то выйдет: Не прилично, братья, начать старым слогом печальную песнь об Игоре Святославиче; начаться же песни по былинам сего времени, а не по вымыслам Бояна».

Далее идёт блестящее пушкинское обоснование такого прочтения, обоснование, которое мог дать только писатель: «Стихотворцы никогда не любили упрёка в подражании, и неизвестный творец «Слова о полку Игореве» не преминул объявить в начале своей поэмы, что он будет петь по-своему, по-новому, а не тащиться по следам старого Бояна». Вот уж кто никогда не «тащился по следам» — Александр Пушкин! Хотя пушкинские замечания академическая наука проигнорировала. Оно и понятно: Пушкин не был даже кандидатом филологических наук.

И Александр Ужанков буквально в самом зачине перевода, в узловых его понятиях, отошёл от «следов». Его зачин наглядно показывает принципы работы Ужанкова с древним текстом: перевод должен быть максимально близок к оригиналу не только по смыслу, но и по звуку. Лишь тогда читатель сможет в полной мере прочувствовать глубину и красоту «старых словес».

Этих принципов Александр Николаевич Ужанков придерживается от начала до конца, и потому перевод предстаёт совершенно оригинальным трудом, отличным от «канонических» работ выдающихся предшественников. Достаточно хотя бы сравнить отношение переводчиков к так называемым «тёмным местам».

В оригинале: «Бориса же Вячеславлича слава на судъ приведе, и на канину зелену паполому постла за обиду Олгову». У Лихачёва: «А Бориса Вячеславича похвальба на смерть привела, и на Канине зелёный саван постлала за обиду Олега». Та же Канина — у Творогова. У Шкляревского: Бориса же Вячеславича — (хотел он вернуть Чернигов) — храбрость на смерть привела — постлала зелёное ложе трава за обиды Олеговы». У Чернова (пространно): «А Бориса Вячеславича не стало! / Привела его на суд жажда славы. / И у речки Канины / Храброму и молодому / Постелила саваном зелёную паполому / За обиду Олега Святославича». Ужанков так даёт: «Бориса же Вячеславича слава на (Божий) суд привела, и на канун зелёный погребальный покров постлала — за обиду Олегову».

На этой «Канине» спотыкались многие переводчики и исследователи. Как видим, академик Лихачёв и поэт Чернов посчитали это топонимом. Чернов даже уточнил: речка.

В комментариях к своему переводу А. Н. Ужанков пишет: «Что такое канина/Канина, до сих пор не вполне ясно, и продолжаются попытки толкования этого слова. Н. Кудрявцев полагал, что это название реки. Он обратил внимание, что войско Юрия Долгорукого «поидоша к Чернигову и перешедше Сновъ и сташа у Гуричева близь города, перешедше Канинъ ». Однако в любом случае покрывать упомянутой в «Слове» паполомой, то есть, погребальным покрывалом реку или ручей выглядит абсурдным. Поэтому в переводе мной использовано предложенное Юрием Сбитневым чтение и на канун зелену паполому постла. В практике православной церкви канун — это специальный поминальный столик (стол) в храме, на который ставятся свечи об усопших, так, порой, именуют и саму панихиду по умершему».

Вот что значит хорошо представлять церковный быт и христианские традиции. Читателю судить, насколько близок к разгадке «тёмного места» оказался А. Н. Ужанков. Во всяком случае, его объяснения мне достаточно.

Не удержусь от размышлений по поводу ещё одного «тёмного места». В оригинале оно звучит так: Всеславъ князь людемъ судяше, княземъ грады рядяше, а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше: изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутороканя…». Ужанков переводит: Всеслав князь людей судил, князьям города рядил, а сам в ночи волком рыскал: из Киева дорыскивал до полуночи в Тмуторокань…». То есть князь Всеслав был колдун, оборотень, что с христианской моралью никак не согласовывалось.

Тут всё ясно. Но как понимать «кур Тмутороканя»? Ужанков переводит это место как обстоятельство времени: до полуночи. И комментирует: «Выражение «до кур», значит «до пения петухов», точнее, до первого пения петухов, которое происходит в полночь». Звучит убедительно, особенно, если вспомнить старое речение «попал, как кур в ощип». Такого же прочтения — время первых петухов, на ранней заре — придерживаются Лихачёв, Творогов, Заболоцкий. Однако вспомню Олжаса Сулейменова с его большой и запрещённой в советское время работой «Аз и Я». Замечательный поэт утверждал, что «Слово» надо читать с учётом большого количества тюркизмов, в нём содержащихся. А тюркский «кур» — большая насыпь или строение. Тогда «до кур» становится обстоятельством места — Всеслав дорыскивал волком до курганов Тмутаракани.

Однако Ужанков, по-моему, прав в предложенной интерпретации «кур», потому что это больше соотносится с колдовством Всеслава — успеть за ночь добежать от Киева до Тмутаракани, нынешней Тамани. По прямой — семьсот с лишком километров. Да ещё надо было как-то переплыть Керченский пролив... В образовании «тёмного места» виновата, думаю, инверсия, присущая нашему языку. Коли было бы написано «из Киева до кур дорыскивал до Тмутороканя», вопросов не появилось бы.

Давно переводчики истолковывают смысл выражения «растѣкашется мыслию по древу». Некоторые исследователи, отмечая ошибку переписчика, говорят: мысь — это белка в северо-западных говорах. Что, кстати, отмечает и В. И. Даль. А потому надо читать — мысью по древу. Тогда зооморфный ряд выстраивается полностью — мысью по древу, орлом под облаком, волком по земле. Но все переводчики «лихачёвской школы» устояли на «мысли». Ужанков предложил свой вариант: «мыслью-белкой по древу». Возвращаясь к «Слову», получилось «и хытро, и гораздо»...

Или такое: «Той же звонъ слыша давный великый Ярославь, а сынъ Всеволожь Владимиръ по вся утра уши закладаше въ Черниговѣ». Перевод тут прост, а смысл — нет. Ужанков комментирует: « Во все утра закладывал уши в Чернигове — в этой строке заключён и прямой и переносный смысл. «Уши» — это проёмы в воротах, которые закладывали, когда необходимо было запереть ворота. Здесь содержится намёк на взятие Чернигова Олегом Святославичем в 1093 году, когда Владимир Мономах уступил его двоюродному брату, не желая кровопролития».

Только на этих примерах понятно, какая огромная работа предстояла Александру Ужанкову, когда он взялся за перевод великого памятника нашей словесности. И с этой работой учёный справился с блеском.

Думается, что перевод великого «Слова» на современный русский язык, выполненный А. Н. Ужанковым, достоин стоять в одном ряду с образцовыми трудами отечественной словесности. Выбрав лучшее, что продиктовали два века традиции перевода, Ужанков предложил и своё, убедительное, прочтение «тёмных мест», и совершенно новое осмысление привычного, казалось бы, текста. В этом и заключается оригинальность, или по-русски, самобытность такого перевода.

МЕЧОМ И ПЕРОМ

«На рѣцѣ на Каялѣ тьма свѣтъ покрыла». О каком из 13 тысяч притоков Дона идёт речь? До сих пор река не идентифицирована, потому и не локализована. Однако Каяла в «Слове» упоминается шесть раз — в различных контекстах. Как же тогда «вычислить» автора, если о нём не говорится ни разу?

Не стану растекаться мыслью по клавиатуре, скажу возможно коротко: в авторы «Слова» предлагалось большое количество самых разных персонажей — певец Митуса, некий книжник Тимофей, «сын тысяцкого», бывший в половецком плену с Игорем, «внук Бояна», киевский боярин Пётр Бориславич, жена Игоря Ефросинья Ярославна, та самая, с путивльского «заборола», певец Ходына и наконец, сам князь Игорь. Владимир Чивилихин остроумно предлагал читать заголовок так: «Слово о полку Игореве, Игоря, сына Святославова, внука Ольгова». То есть «Слово... Игоря».

Но вот что говорил Александр Ужанков в докладе на Кусковских чтениях осенью 2019 года: «Трудно допустить, что автор — творец всего лишь одного, к тому же гениального произведения. А где другие примеры его творчества? Не может писатель создать только одно и сразу же гениальное творение. Должны быть другие, более или менее талантливые сочинения, постепенно подводящие автора к главному...».

Такие произведения, уверен Ужанков, есть, и мы это читали, только не догадывались, что их автор ещё и «Слово» написал.

Значит, надо было пересмотреть все источники, современные «Слову», и найти произведения, соотносимые с ним по событиям — большим и малым, по схожим стилистическим особенностям, по набору персонажей и, главное, по степени дарования автора. Задача не простая, но выполнимая. Особенно если иметь способ датировки событий, чтобы знать их последовательность. Для этого Ужанков углубил методологию академика А. А. Шахматова, основоположника исторического изучения летописания. В этом случае нужно определить верхнюю хронологическую границу летописей по важным событиям, которые летописец не называет. Предположим, что кто-то пишет историю начала XX века, но не говорит о революции 1917 года. Значит, автор просто не дожил до этих событий, и верхняя граница его работы — 1917 год.

В «Слове» тоже есть такие границы. «Игореви князю Богъ путь кажетъ изъ земли Половецкой на землю Рускую, къ отню злату столу». Отчий княжий стол у Игоря был в Чернигове, и он стал там княжить лишь в 1198 году, после смерти Ярослава, о котором упоминается в тексте. Значит, автор уже знает об этом вокняжении: датировать произведение надо после 1198 года.

С самого начала Ужанков отбросил авторство персонажей, упомянутых в изысканиях многих исследователей «Слова». По одной, но веской, причине: все они не были авторами хотя бы одной работы, сходной по сюжету и литературному мастерству со «Словом». Более того, некоторые претенденты вообще не «светились» в истории летописания и древнерусской литературы. И это не случайно — они не были монахами, которые и составляли основной костяк древнерусского писательского сообщества. Хотя именно мирянина хотело видеть автором «Слова» большинство исследователей. Особенно советских. Мол, много языческих мотивов в «Слове», что не приличествует христианину-летописцу. Забегая вперёд, замечу, что этот довод Ужанков легко отмёл: «Слово» — не летописный исторический сюжет, а литературное произведение, в котором допустимы все приёмы, в том числе и языческое олицетворение природы.

Несколько лет Александр Ужанков сопоставлял тексты, анализировал творческие приёмы авторов, расставлял события по осям времени. Ещё раз пристально перечитал работы и наших корифеев — Д. И. Иловайского, А. А. Шахматова, М. Д. Присёлкова, Б. А. Рыбакова, и современных учёных — А. А. Зализняка, П. П. Толочко, В. Ю. Франчук.

И нашёл. Вот как (в моём изложении) размышлял А. Н. Ужанков.

Киевская летопись (или Киевский летописный свод) была составлена в самом конце XII века в Свято-Михайловском Выдубицком монастыре, расположенном недалеко от Киево-Печерской лавры в урочище Выдубичи. Обитель была основана киевским князем Всеволодом Ярославичем, сыном Ярослава Мудрого, и строилась как семейный монастырь. В том числе и для монахов-греков, которые прибыли вместе с Анной, греческой невестой князя Всеволода. Она была дочерью византийского императора и стала матерью Владимира Мономаха.

Выдубицкий монастырь под покровительством Мономаховичей становится значимым культурным центром, в котором поддерживалась своя письменная традиция. Игумен монастыря Сильвестр, например, создаёт около 1117 года вторую редакцию «Повести временных лет». В конце XII века игуменом поставляется Моисей, который продолжил литературные традиции монастыря. С 1187 примерно по 1200 год он составляет Киевскую летопись (Выдубицкий летописный свод).

М. Д. Присёлков писал по поводу литературной деятельности игумена Моисея:

«Трудно сомневаться в том, что автором этой летописной работы 1200 года, первого киевского великокняжеского свода, был тот игумен Выдубицкого монастыря Моисей, приветственная речь которого князю Рюрику приведена под 6708 (1200) годом... К слову заметим, что наличие этой летописной работы, как и приветственной речи Моисея князю под 6708 год — даёт право Моисею на известное место среди писателей XII века в обзоре древнерусской литературы».

Самое обстоятельное изучение Выдубицкого летописного свода конца XII века принадлежит академику Б. А. Рыбакову. Его взгляды подробно изложены в трёх монографиях, посвящённых «Слову о полку Игореве». Академик даёт развёрнутую характеристику: «Игумен Моисей смотрит на события глазами церковника, интересуется всеми церковными делами во всех деталях... он убеждённый провиденциалист, видящий во всём волю милующего и карающего Бога. Его текст изобилует цитатами из разнообразной христианской литературы. Он, судя по его речи, уделяет внимание философским вопросам в средневековом богословском духе. Он не чужд поэзии и иногда возвышается до настоящих поэтических образов».

Лишь увлечённость Б. А. Рыбакова своей гипотезой о боярине Петре Бориславиче как летописце и возможном авторе «Слова» не дала возможности академику пристальнее присмотреться к игумену Моисею. И не только как к составителю летописного свода, как к автору проповеди с похвалой князю Рюрику Ростиславичу, но хотя бы как возможному автору летописной повести о походе Игоря Святославича на половцев в 1185 году.

Этот неизвестный автор летописной повести полностью соответствует характеристике, которую Б. А. Рыбаков дал игумену Моисею. Почему же нельзя было уже тогда сделать соответствующие выводы или хотя бы предположения, что автор летописной повести о походе князя Игоря и автор-составитель Киевской летописи игумен Моисей — это один человек ? Думается, помешали этому в значительной мере убеждённость историка в том, что автором «Слова» мог быть только светский человек. Возможно, свою роль сыграла и советская идеология, не «допускавшая» авторство монаха.

Вся «беда» игумена Моисея видится в том, что он — «церковник», а академик Б. А. Рыбаков искал талантливого и не ограниченного никакими религиозными или политическими рамками автора среди светских бояр. А напрасно: историк прошёл мимо открытия талантливейшего, если даже не гениального писателя. «Литературное наследие Моисея-летописца невелико по объёму, — продолжает Б. А. Рыбаков, — но автору нельзя отказать в яркости и талантливости. Моисей в большей мере, чем кто-либо из современных ему летописцев, может быть назван последователем Кирилла Туровского, риторика которого оказала влияние на летописные статьи и особенно на благодарственную кантату Моисея («Днесь отъяшася от многъ сердець помышления суетьня…»).

Самое же главное — игумен Моисей проследил в своей летописи судьбы всех основных князей, упоминаемых и в «Слове о полку Игореве». Случайное совпадение? Киевскую летопись и «Слово о полку Игореве» связывает не только общее место их возникновения — Выдубицкий монастырь, но и один автор.

Что об этом свидетельствует? Во-первых, создатель «Слова о полку Игореве» — профессиональный писатель, а не автор единственного, к тому же гениального, произведения. Во-вторых, о Выдубицком игумене Моисее как очень талантливом и профессиональном писателе говорят все без исключения исследователи. В-третьих, автор летописной повести о походе Игоря Святославича на половцев в 1185 году полностью соответствует той характеристике, которую Б. А. Рыбаков дал игумену Моисею. Учитывая поразительную близость, которую мы наблюдаем при сопоставлении летописной статьи 1185 года Киевской летописи со «Словом о полку Игореве», и использование «Словом» и повестью ряда уникальных, присущих только им, деталей, можно ставить вопрос о едином их авторе — игумене Моисее.

Далее А. Н. Ужанков приводит множество исторических аргументов в пользу своей гипотезы. Более того, он строит две сопоставительные таблицы примеров, где приводит оригинальные стилевые и биографические характеристики автора «Слова», автора летописной повести о походе Игоря и торжественной проповеди игумена Моисея. И заключает: и Моисея, и автора летописной повести, и автора «Слова» роднит одно время и общий подход в изложении событий — они выступают как их участники, о чём сами и сообщают в своих произведениях. Скорее всего, это и был один человек, который в своих творениях — летописной повести о походе князя Игоря Святославича, Киевской летописи (торжественном «Слове») и «Слове о полку Игореве» — говорит о себе как участнике описываемых событий. И этот человек — игумен Моисей. Владели ли претендовавшие ранее на роль автора «Слова о полку Игореве» многочисленные князья и княгини, бояре и конюшие, бродячие певцы и дружинники таким же, как игумен Моисей и автор «Слова», литературным дарованием? Вопрос, думаю, навсегда останется риторическим.

А. Н. Ужанкова поддерживает украинский исследователь В. Ю. Франчук. Она отмечает: «Выявление языковых и стилистических особенностей произведений, принадлежащих Моисею Выдубицкому, углубляет представление об одном из наиболее образованных людей XII века... литературный талант игумена Моисея значительно превосходил литературные способности его современников и тем самым выделял его из среды древнерусских летописцев и писателей».

***

Ещё один великий предок вышел из тени... Это открытие, по сути, эпохально, потому что предельно убедительно. Можно лишь от души поздравить Александра Николаевича Ужанкова с выдающимся научным свершением.

СУХНЕВ Вячеслав Юрьевич,

ведущий редактор журнала «Стратегия России»,
член Союза писателей России


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru