Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

№6, Июнь 2015

СОДЕРЖАНИЕ:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ОТКРЫТАЯ ТРИБУНА

Сергей Чупин
Власть и мораль

ДИСКУССИЯ

Олег Тарханов
Конкуренция как фактор разрушения

АКЦЕНТ

Алексей Ренкель
"Мистрали"? сделаем сами

ЭКСПЕРТИЗА

Олег Косенко
Высшее образование: количество и качество

ОТ РЕДАКЦИИ

Леонид Ивашов
Победа одна на всех

КОНТЕКСТ

Виктор Гущин
Европа между Россией и США
Кто боится сближения вчерашних противников

АКТУАЛЬНО

Магометкади Гасанов
Александр Гаврилов
С миру по нитке

ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

Василий Вахтеров
Стремление к развитию

ЭКСПЕРТИЗА

Эльдар Касаев
Природный газ России

ГЛАВНАЯ ТЕМА

Георгий Толорая
Россия в БРИКС. Перспективы и возможности

СЛОВО ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА

Продолжение. Начало в № 5, 2015

Именно мораль и соответствующая ей культура, вырастая вместе с растущей цивилизацией, со временем начинают выделять из стаи отдельных ее членов, отстаивая их правоту уже не с точки зрения стаи, но с точки зрения высшей справедливости. Видимо, это было связано с тем, что благодаря оседлому образу жизни и появлению  возможности жить отдельно от стаи, земледельцу нужен был иной закон, который бы защищал его частную, отдельную от племени, жизнь.

И такой закон ему дали новые религиозные культы, которые отошли от  родового почитания духов предков (то есть обожествления все того же стайного инстинкта) и заявили о божественном законе, едином для всех. Ницше в своей несколько эпатажной манере выразил эту мысль так: «Прежде всего и важнее всего дела! А нужная для этого вера, будьте уверены, явится!».


Универсальные религии и создали основу современной морали, заставив отступить стайный инстинкт, для того чтобы сначала в церковной проповеди, затем в сознании прихожан и, наконец, в писаном законе дать место другой системе нравственных ценностей, основанных на уважении к частному праву в той же мере, как и праву общему.


Ее основной чертой является «уважение к личности как таковой, то есть признание абсолютного суверенитета взглядов и наклонностей человека в сфере его жизнедеятельности, и убеждение в том, что каждый человек должен развивать присущие ему дарования. Терпимость — вот, может быть, самое точное слово» (Хайек).

Итак, мы имеем в итоге две системы нравственных ценностей, которые регулируют нормы нашего поведения в обществе. Первая основана на законе стаи и принципе власти, вторая — на  универсальных моральных ценностях гуманистической морали. Для первой «голос единицы» — досадная неприятность, с которой приходится считаться власти, для другой — высшая ценность, вокруг которой крутится мир. Стая непримирима, мораль терпима.
Александр Зиновьев, посвятивший значительное количество своих работ проблемам взаимоотношений индивида и общества, писал: «Группа стремится к полному контролю за поведением индивида и к подчинению его воле группы. Правила морали были в свое время изобретены как одно из средств самозащиты людей от буйства коммунальности, то есть от самих себя как существ коммунальных».
С точки зрения этих двух нравственных систем одно и то же событие может быть интерпретировано совершенно по-разному. Так, в самом известном романе Э.-М. Ремарка «На западном фронте без перемен» жестокие сражения  Первой мировой войны — бессмысленная и бесчеловечная бойня (точка зрения гуманистической морали). Совсем иной взгляд у участника этой войны немецкого писателя Э. Юнгера (роман «Стальные грозы» был создан на основе личных воспоминаний и дневников).

Ремарк:
«Лето 1918 года... Никогда еще окопная жизнь не была более горькой и ужасной, чем в часы, проведенные под огнем, когда бледные, прижавшиеся к грязной земле лица и судорожно сжатые руки молят об одном: «Нет! Нет! Только не сейчас! Только не сейчас, когда так близок конец! Не может быть, чтобы все это ушло навсегда — теплое, нежное дыхание жизни, волновавшее нам кровь, неведомое, томящее, надвигающееся, тысячи новых лиц в будущем, мелодии снов и книг, упоительное предчувствие сближения с женщиной. Не может быть, чтобы все это сгинуло под ураганным огнем, в муках отчаяния и в солдатских борделях».

Юнгер:
«В этом грохоте сражения была какая-то подавляющая сила, не оставляющая места для страха. Каждый стал неистов и непредсказуем, будучи перенесен в какие-то сверхчеловеческие ландшафты; смерть потеряла свое значение, воля к жизни переключилась на что-то более великое, и это делало всех слепыми и безразличными к собственной судьбе».

И о состоянии после боя: «Если десять из дюжины погибали, то двое оставшихся с убийственным постоянством собирались в первый же вечер, чтобы в тишине поднять бокал вина за павших товарищей и с шутками обсудить пережитое. Таков был праведный воинский обычай с древнейших времен. Здесь, где собирались носители фронтового духа и воинский авангард, концентрировалась воля к победе, обретая форму в очертаниях суровых и закаленных лиц. Здесь оживала стихия, выявляющая, но и одухотворяющая дикую грубость войны, здоровая радость опасности, рыцарское стремление выдержать бой. На протяжении четырех лет огонь постепенно выплавлял все более чистую и бесстрашную воинскую касту».
Последнее замечание Э. Канетти вполне мог бы взять для описания того феномена, который он назвал «воинская стая». С одной стороны, безразличие воина к собственной судьбе, с другой — гордость за принадлежность к «чистой и бесстрашной воинской касте». По мнению Э. Канетти, «стайное чувство всегда сильнее, чем самоощущение индивида, когда он один, вне стаи. Квантовое стайное чувство — самое главное и ничем не заменимое на определенном уровне человеческого существования».

Между тем авторы, участники этой войны,  говорили об одних и тех же людях. Но разве эта «каста», которой  восхищался Юнгер — не то же самое «потерянное поколение» Ремарка, о котором сказано им в эпиграфе к роману, как о поколении, «которое погубила война и кто стал ее жертвой»?
Любопытно, что спустя долгие годы (в 1960-х) произошла встреча обоих писателей, которую описал Гюнтер Грасс в книге «Мое столетие». На закате жизни их взгляды остались столь же неизменными, сколь неизменными остались те самые принципы, которые сформировали их мировоззрение и мораль и которые были основаны на столь разных системах нравственных ценностей.

Эти различия кроются в особенностях и причинах их возникновения. Нравственные установки стаи зародились в незапамятные времена вместе с формированием первых человеческих сообществ. Мораль возникла относительно недавно — вместе с рождением личности, и для того чтобы отстаивать право личности на существование, мораль взяла на себя роль арбитра в вечном споре между личностью и обществом.
Кроме того, появившись с помощью универсальной религии, мораль приобрела статус «общечеловеческой», что и предопределило ее неизбежный конфликт с интересами и нравственными установками отдельного клана, рода и государства.

Если для морали существуют «я» и «мы», то для стаи только «мы». Если мораль породила индивидуализм, немыслимый для стаи, то стая породила институт власти. Но именно мораль сформировала современную (в особенности, европейскую) цивилизацию, современного человека и его эгоцентрические установки.
Вместе с тем наше «муравьиное» начало (известное определение Льва Толстого) по-прежнему определяет другую половину нашего сознания, создавая прочную основу для существования властной иерархии, ее правовой системы и морали, которая исходит из коллективных интересов.

Конфликт морали и власти предопределен различием двух нравственных систем, основанных на разных ценностях, и заложен на уровне матрицы нашего сознания. Поэтому нет и не может быть того краеугольного камня, стоя на котором, можно судить исходя из единой системы базовых ценностей.
Насколько правы те, кто упрекает современную мораль в отступлении от общественных интересов и покровительстве эгоцентризму, настолько же правы и те, кто продолжает настаивать на врожденной аморальности власти. Или, скорее, неправы обе стороны.

Впрочем, характеристика современной морали не является задачей этой работы, поэтому вернемся к характеристике власти в том единственном аспекте, о котором мы говорим, ее взаимоотношениях или, точнее, ее конфликте с моралью.

Этот конфликт неизбежно предопределил обвинение в «аморальности» власти, ее нежелании и неспособности исходить из интересов личности, учитывать разнообразные человеческие особенности, в шаблонном и бессердечном отношении к людям и т. д.

И в самом деле, власть не признает и никогда в силу своей природы не признает личность равной себе, тем более никогда не станет исходить в своей деятельности исключительно из ее частных интересов. Зачастую власть не даст себе труда даже услышать ее. Да, и стоит ли? «Голос единицы тоньше писка», — заявлял Владимир Маяковский.

Но можно ли говорить об аморальности власти? Действительно, как и тысячи лет назад, власть продолжает смотреть на нас не как на сообщество индивидуальностей, с которыми надо считаться, а как на стаю, которую надо вести за собой, несмотря ни на какие трудности и потери. И по-другому смотреть не может в силу своей природы.

Любая, даже самая демократическая власть может лишь декларировать равноправие государства и личности, потому что истинное равноправие уничтожит любую власть, что окажется гибельным для общества.

Власть не может в полной мере опираться в своей деятельности на те принципы, которые являются базовыми в морали, но путем сложных манипуляций может затушевать принципиальные противоречия с ней, выразить согласие, подыграть публике, отдать на растерзание какую-то из второстепенных фигур, обеспечивая необходимую видимость торжества справедливости и добра (морали) над злом.

Либералы отличаются от консерваторов в этом отношении только тем, что первые играют эту роль самозабвенно, время от времени теряя ощущение реальности, вторые играют эту роль вынужденно, не испытывая при этом ничего, кроме внутреннего стыда перед собой. Возможно ли когда-нибудь устранить противоречие между властью и моралью, а значит, неизбежную «ложь и лицемерие» власти? Наверное, это возможно, но только тогда, когда мы изменим природу власти и свою собственную. В политике, в науке, в искусстве и вообще в жизни поставлены пределы, которые нам не преодолеть — для этого необходимо переформатировать сам человеческий материал. Как известно, все подобные попытки в истории заканчивались неудачно.

Таким шагом могло бы стать только уничтожение самого института власти, но возможно ли говорить всерьез о воплощении в жизнь этого несбыточного коммунистического идеала? В силу «испорченности» человеческой природы попытки создания общин, в которых власть и кнут заменили бы общественное мнение и совесть, неизменно проваливались (достаточно вспомнить коммуны Оуэна, чернышевцев или толстовцев, движения хиппи и т. д.).
Эти общины либо быстро разваливаются, либо какое-то время продолжают существовать благодаря деспотичной власти своего лидера. Эксперименты продолжаются и до сих пор, приводя к неизменному результату. Лишь в том случае, когда духовная жизнь такой общины укрепляется религиозным авторитетом и глубокой верой, продолжительность ее существования может существенно возрасти.

И все же, как невозможно повернуть вспять течение реки, так невозможно изменить природу человеческого материала и построить общество без института власти. Коллективное, стайное начало является частью матрицы нашего сознания и, скорее всего, большей ее частью. Вся современная массовая культура, общие стандарты мышления и поведения, моды и пристрастий говорят нам именно об этом.

У Андрея Вознесенского есть строки:
«Я не знаю, как остальные,
но я чувствую жесточайшую
не по прошлому ностальгию —
ностальгию по настоящему…»

Эта ностальгия по истинному чувству и живому слову, бесконечное одиночество в толпе и стремление вырвать себя из нее, она всегда преследовала тех, кому было дано иное ощущение бытия или дано было сказать иное слово, выйти за пределы банальных суждений и пошлых вкусов.
«Возможно, это и верно, что большинство людей не способны мыслить самостоятельно, что они в основном придерживаются общепринятых убеждений и чувствуют себя одинаково хорошо, исповедуя взгляды, усвоенные с рождения или навязанные в результате каких-то более поздних влияний. Свобода мысли в любом обществе играет важную роль лишь для меньшинства», — констатирует Хайек.

Власть и стая являются частями одного целого и одинаково отчужденно относятся к таким личностям, потому что, в действительности, они говорят и мыслят на одном и том же языке, и этот язык — язык стаи. Именно поэтому власть так любит говорить о том, что она «знает» народ и тот язык, на котором к нему надо обращаться, и очень часто оказывается права.

Народ, тем не менее, может «не услышать» и выступить против конкретных представителей власти и даже формы власти, но не против самого принципа власти, который заложен в матрице его сознания.

Принцип власти остается столь же неизменным, как и человеческая природа. В нем отражено наше коллективное (стайное) начало, глубинное ощущение самого себя клеточкой единого коллективного механизма, и этому принципу соответствуют определенные нравственные (коллективные) ценности.
Мораль является уже другой системой нравственных ценностей, которая призвана выстраивать на основе партнерства отношения индивида (для стаи понятие, не имеющее никакой ценности) и сообщества.

В определении, данном Эрихом Фроммом, эти системы обозначены как две различные этические системы: авторитарная и гуманистическая. «В авторитарной этике авторитет диктует, что для человека хорошо, и задает нормы и законы поведения; в гуманистической этике сам человек является и создателем, и исполнителем норм, их формальным источником, регулирующей силой и объектом управления».
Однако, признав наличие двух этических систем, Фромм, находясь во власти социалистических идеалов, полагает, что в будущем в сознании человека должна безраздельно восторжествовать гуманистическая этика. Именно она отвечает его интересам, в то время как «авторитарная этика отвечает на вопрос о том, что хорошо и что плохо, в первую очередь, в интересах авторитета, а не в интересах индивида».

Тем не менее этот призыв до сих пор не получил никакого серьезного обоснования ни со стороны автора, ни со стороны тех, кто продолжает его отстаивать, и остается скорее свидетельством благородных намерений его сторонников.

Более того, Фромм сам отмечает нарастающий релятивизм современной индивидуалистической морали, которая начинает все более уверенно утверждать, что «ценностные суждения и этические нормы есть исключительно дело вкуса или произвольного предпочтения и что в области морали не может быть сделано объективно правильных утверждений».

Так, может быть, мы стоим как раз на пороге обратного процесса — возвращения в нашу жизнь коллективных ценностей, которые в значительной мере ослабли под напором ценностей индивидуалистической морали? И маятник, определяющий течение нашей духовной жизни, дошел до одному ему известного предела и теперь готов пойти в другую сторону?

Итак, конфликт между моралью и властью — это в действительности наш внутренний конфликт, это столкновение между двумя нравственными системами, опирающимися на действующие и очень мощные установки нашего сознания. И, тем не менее, что, как не противоречивость нашего сознания, является одновременно залогом нашего развития?

И разве вечный сюжет о нравственном выборе между долгом и счастьем, честью и жизнью, общими и частными устремлениями, которым наполнена вся историческая и художественная литература, не является также пружиной, приводящей в действие развитие философской и — шире — духовной мысли.

Коллективное «мы» и личное «я»
Итак, в матрице нашего сознания лежат две этические системы, и подчас их разделяет лишь тонкий ручеек, который можно перешагнуть, едва заметив, а иногда разлившаяся, словно море, река, у которой не видно берегов. И когда человек проводит всю жизнь только на одном берегу, он способен вызвать у нас либо восхищение, либо недоумение и насмешку.

Как бы там ни было, время торжества коллективных ценностей — это эпоха героев. Напротив, время ухода в себя и свою частную жизнь — время, безнадежно потерянное для авторов исторических романов.

Р. Хьюз уверен: «Сегодня нет и не может быть второго Рубенса, потому что не существует больше того интеллектуального и этического контекста, в котором он работал, не говоря уже о системе образования и традиционном почтении к историческим прототипам, которые поддерживали и питали его творчество. И возродить все это к жизни невозможно; огромной рыбе негде больше плавать — устье реки пересохло».

Можно бесконечно сожалеть и вздыхать о безвозвратно ушедшем времени героев и величественных драм, когда жить только собой и для себя считалось низостью, а жить и умереть стоило только во имя высших, то есть коллективных, ценностей. Но согласимся с тем, что на смену героическим временам приходят другие, в которые высокопарный общественный пафос не вызывает ничего, кроме недоумения и сарказма.
«Судя по всему, и я способен на нечто героическое. Только бы подвернулись подходящие обстоятельства. Может случиться, что когда-нибудь и я побегу со штыком наперевес вперед, а не назад. Конечно, если буду уверен, что человек, которому я должен выпустить кишки, действительно того достоин. Но, к стыду своему, я до сих пор не могу назвать такого человека, которому проткнул бы живот с удовольствием», — иронизировал над своим «героическим» временем

А. Мариенгоф.
Вступив в эпоху Ренессанса, Запад постепенно начал склоняться к приоритету ценности частной жизни. Восток, не пропустив глубоко через себя идеи и культуру Возрождения, продолжал декларировать приоритет общественных ценностей.

«Призвание человека — служить идеям организующим, дисциплинирующим, идеям вне нашего субъективного удовольствия, объективным идеям государства», — настаивал Константин Леонтьев, досконально изучивший то ключевое влияние на Россию, которое оказала Византия и греческая христианская традиция с ее идеей служения государю и государству и неотделимой связи с миром — соборностью.

Вероятно, истина в этом бесконечном споре между «мы» и «я» находится в той точке равновесия, когда: «один человек представляет все человечество. Он — одновременно «он» и «все», он индивид со своими особенностями и в этом смысле уникален; в то же время он обладает всеми характеристиками, присущими человеческому роду» (Э. Фромм).

Признаем, что для человека, в силу его биологического видового происхождения, социального характера воспитания и деятельности, естественной средой существования всегда являлась людская среда.

«Существование в мире, — писал К. Ясперс, — есть жизнь в толпе, следование общепринятым ценностям и стандартам. Жизнь по формуле «я как все» позволяет разделить ответственность за свои поступки со всеми, поступающими так же».
Тем не менее ведущая самостоятельное экономическое существование и выпестованная церковью личность шаг за шагом отвоевывала себе жизненное пространство. Возрождение явилось катализатором этого процесса, который открыл дорогу и протестантству, и современному западному релятивизму.
Таким образом, личность и новая мораль находили себя и утверждались не в той ячейке социальной конструкции, которую им определило общество и государство, а в свободном выборе своего индивидуального пути.

Иван Киреевский когда-то отметил: «Весь частный и общественный быт Запада основывается на понятии об индивидуальной, отдельной независимости. Отсюда святость внешних отношений, святость собственности. Каждый индивидуум — частный человек, рыцарь, князь или город — внутри своих прав есть лицо самовластное, неограниченное, само себе дающее законы».
Так возникает немыслимое прежде массовое явление, которое получит название «отчуждение». В его основе конфликт с обществом и, как следствие, отчуждение от него.

В XIX веке обсуждением этого явления занято уже все просвещенное общество, живо обсуждающее проблему «лишнего человека» от Чайльд Гарольда и Печорина до героев Чехова и Ибсена.
Мнения по вопросу значения общего и личного в жизни человека резко разделились: так Гегель твердо выступал за приоритет государства над частными интересами: общее, безусловно, выше личного. Б. Рассел следующим образом объясняет позицию философа: «Гегель представляет себе этическое отношение гражданина к государству аналогичным отношению глаза к целому: на своем месте гражданин есть часть ценного целого, но изолированный он бесполезен, так же как изолированный глаз».

Так же точно решается Гегелем и вопрос о приоритете моральных ценностей, государство и есть высший моральный императив: «Государство есть действительность конкретной свободы; конкретная же свобода состоит в том, что личная единичность и ее особенные интересы получают свое полное развитие и признание своего права для себя (в системе семьи и гражданского общества) и вместе с тем посредством самих себя частью переходят в состав всеобщего, причем признают его именно как свой собственный субстанциональный дух и действуют для него как для своей конечной цели».
Таким образом, государственные ценности по Гегелю есть плод совместного духовного пути, личностного поиска этих ценностей и, в конечном итоге, признания их собственным духовным стержнем индивидуума. Именно эти мысли Гегеля, впоследствии развитые другими немецкими философами, легли в основание колоссальной государственной машины Германии.

Однако идея приоритета личности, которую взяла под защиту так называемая «гуманистическая» мораль, постепенно одерживает верх в Западной Европе над гегельянцами.

Апостолы новой веры: М. Штирнер, А. Шопенгауэр, Г. Спенсер, Ф. Ницше, Л. Шестов и др. предают остракизму и не оставляют камня на камне от того, что лежало в основании коллективной морали: религию, традиции, воспитание, общественное мнение: «Божественное — дело Бога, человеческое — дело человечества. Мое же дело не божественное и не человеческое, не дело истины и добра, справедливости, свободы и т. д., это исключительно МОЕ, и это дело не общее, а ЕДИНСТВЕННОЕ, — так же, как и я — единственный. Для Меня нет ничего выше Меня» (М. Штирнер).

Человек должен стать выше государства с его властью и общества с его моралью. И в этом его громко убеждает его новообретенная мораль.
В это же время Вл. Соловьёв, исходя из православной славянской традиции, призывает к единению между властью, обществом и индивидом: «В общей жизни человечества царство зла и раздора есть факт, но цель есть царствие Божие. Полное разделение между нравственностью и политикой составляет одно из господствующих заблуждений и зол нашего века».

Политику, которую он приводит в пример, он называет «христианской», а в качестве отрицательного примера говорит о политике Англии: «Никто и на словах, и на деле не заботится так много, как англичане, о своих национальных и государственных интересах. Всем известно, как ради этих интересов богатые и властительные англичане морят голодом ирландцев, давят индусов, насильно отравляют опиумом китайцев, грабят Египет. Глупости и измены тут нет, но бесчеловечья и бесстыдства много. Если бы был возможен только такой патриотизм, то и тогда не следовало бы нам подражать английской политике: лучше отказаться от патриотизма, чем от совести».

В. Нерсесянц, комментируя взгляды Вл. Соловьёва, пишет, что под «христианской политикой» философ понимал золотую середину, точку равновесия между государством и личностью: «Нарушение правильного равновесия между личным и общим интересом в пользу личного произвола, разрушающего общественную солидарность, грозит «жгучим адом анархий», а нарушение в пользу общественной опеки, подавляющей личность, грозит «ледяным адом деспотизма».
Безусловно, тот путь, который избрала для себя русская интеллигенция вслед за западной, путь индивидуализма и отчуждения от общества, Вл. Соловьёв считал гибельным и для России, и для человечества.

В двадцатом веке борьба за приоритет между моральными установками, казалось бы, уже закончилась. Отчуждение личности от общества стало свершившимся фактом. Выражая уже общепринятую точку зрения, Б. Рассел в своем знаменитом труде «История западной философии» скажет: «Внутренняя ценность общества выводится из ценности его членов, государство есть средство, а не цель».
Вместе с тем мотив отчуждения звучит в западной философии и культуре все громче, так как остаются без ответа такие вопросы, как «способен ли справиться человек, избавленный, наконец, от общественной опеки, со своим свободным выбором пути?» Или иначе: способен ли человек справиться с предоставленной ему свободой?

«Для большинства людей индивидуализм оказался всего лишь фасадом, за которым скрывалась неспособность достичь индивидуального чувства самотождественности, — пишет Э. Фромм. — Нация, религия, класс и род занятий служат тому, чтобы предоставить человеку это чувство. «Я — американец», «я — протестант», «я — бизнесмен» — эти формулы помогают человеку обрести чувство тождественности».
По сути, автор говорит о том, что эти формулы надо создавать заново. Но возможно ли это? Иван Ильин совсем не был в этом уверен: «Внутреннее разложение индивидуальной души делает невозможным общественное устроение».

К чему придет оставленный на самого себя человек? По мнению К. Ясперса, он не способен, за редким исключением, превратиться в действительно свободную и самодостаточную личность, способную найти свое воплощение в непрерывном развитии внутренних сил.
Напротив, отчужденный человек из «мы» превращается в случайную массу, толпу, утратившую общие ценности и ничего не нашедшую взамен: «Всеобщим сегодня всегда становится поверхностное, ничтожное и безразличное. Желание поступать как все, не выделяться создает поглощающую все типизацию, напоминающую на другом уровне типизацию самых примитивных времен».

Чувство самосохранения заставляет эту массу быть безликой (и всеобщей, что одно и то же), а также инертной, вызывая сожаление у одних, и презрение у других.

Один из идеологов и активных участников протестного движения во Франции в 1968 году Жан Бодрийяр с горечью пишет: «Массам преподносят смысл, а они жаждут зрелища. Убедить их в необходимости серьезного подхода к содержанию не удалось никакими усилиями. Массы ориентированы не на высшие цели. Разумнее всего признать данный факт. —И наконец бывший революционер делает беспощадный вывод: — Молчание массы подобно молчанию животных, более того, оно ничем не отличается от последнего».

Освобождение человека от пут общественной морали оказалось мнимым: «Он добился «свободы от», но не достиг «свободы для», то есть свободы быть самим собой, быть продуктивным и полностью пробудиться. Поэтому он пустился в бегство от свободы. А его собственные достижения, его господство над природой открыли ему пути этого бегства» (Э. Фромм).

Так может быть, сегодняшняя задача как раз и состоит в том, чтобы начать обратное движение: из случайной и отчужденной массы снова «собрать» народ?

К. Ясперс настаивал: «Вновь должен возникнуть народ. Человек должен вновь принадлежать сообществу. Человек не может быть человеком, если он оторван от своей почвы, лишен осознанной истории. Универсальный порядок существования превратил бы существование действительного, живущего в своем мире человека просто в функцию». Когда-то и Гегель писал о том же: «Народ осознает себя как целое в связи времен».

Между случайной массой и личностью невозможно найти точку равновесия. Между возрожденным «мы» и индивидом это возможно и необходимо.
Учитывая, что их взаимодействие в человеческом сознании носит диалектический характер притяжения и отталкивания, периоды относительного равновесия сменяются периодами бурной внутренней борьбы и бесконечным спором о моральных приоритетах.
Словно Одиссей, человек отчаянно пытается найти проход между грозными смыкающимися скалами: долгом перед обществом и личной свободой, коллективной моралью и собственными притязаниями.

«Существование человека — не круговорот, просто повторяющийся в поколениях. Человек прорывается через пассивность постоянно возникающих тождественных кругов, и от его активности зависит продолжение движения к незнакомой цели. Решающее в этом — что он все время должен противопоставлять себя себе. Нет человеческого бытия без расщепления (К. Ясперс).

В этом, безусловно, и состоит уникальность человеческого сознания, в котором коллективному «мы» противостоит личное «я», и у каждой из сторон свои аргументы в этом споре, своя правда и ложь, своя мораль, свои поражения и победы. Но в их общей судьбе, которой они связаны, словно сиамские близнецы, нет и не может быть победителя и побежденного, потому что жизнь и смерть одного является условием жизни и смерти другого.
***

Для того чтобы продолжить обсуждение главной темы, видимо, есть необходимость уточнить ключевые понятия. При этом понятие «власть» следует рассматривать в связи с такими понятиями, как «государство», «общее» (а не частное), «коллективное» (а не личное).
То, что государство — это и есть власть, не требует объяснений; то, что государство есть отражение общего, коллективного начала в человеке, обусловлено уже тем, что государство исходит из общих, а не частных интересов.

«Сущность государства — это закон, не закон более сильного, не закон благодушия, но закон разума, в котором любое разумное существо может узнать свою собственную разумную волю» (Э. Вайль о концепции Гегеля о государстве).

Таким образом, власть по своему внутреннему назначению является не просто зеркальным отражением общества, которое ее породило, но и воплощением коллективной воли (конечно, не в самых худших своих представителях).

Когда Г. Моро пишет о том, что «общество — это организм, развивающийся по своим внутренним законам, связывающий в единое целое и упорядоченное целое все составляющие его части», то связывает и упорядочивает в единое целое именно власть, которая, по И. Ильину «…будет тем дружнее и успешнее разрешать свои задачи, чем глубже в гражданах будет чувство общей объединенности, чем сильнее в них будет уверенность в том, что единый и общий высший интерес лежит в основании их объединения».

Безусловно, речь идет о власти как о функции, о ее предназначении, без учета склонности отдельных ее представителей к издержкам самолюбования, властительного хамства и безответственной болтовни.

И даже «...на поворотных пунктах существования, когда возникает вопрос, ведет ли путь к новообразованию или гибели, (появляется) человек, который по сути своей способен взять в свои руки бразды правления, действуя и не считаясь с волей массы» (К. Ясперс), власть так же точно действует от имени коллективной воли, но видит свою задачу глубже, острее, чем само общество или его большинство.

И если это можно назвать словом «господство», словом, которое хотели бы игнорировать в современном мире, то оно исходит из простой истины: «Без господства немыслимо существование масс» (К. Ясперс).

В конечном итоге общее стремление власти еще со времен Августа Цезаря заключалось в том, чтобы выразить коллективную волю в следующих моральных принципах: «мир (pax), традиционный порядок (mos) и закон (ius). Tantae molis erat Romanum condere gentem, — писал Вергилий: «Вот сколь огромны труды, положившие Риму начало» (Р. Хьюз, «Рим»).

Власть концентрирует в себе общую волю и направляет ее, но что такое «общее»? Насколько оно совместимо с «частным», «личным», «индивидуальным»?
Последние два столетия человек сознательно шел на отчуждение от общества, разрывая на себе коллективные узы, опутывавшие его с самого момента рождения, словно забывая о том, что «ничто не может быть взято в изоляции от целого, а все (части) вместе представляют собой ту сложную взаимосвязь равновесия, которая называется Жизнью. И получается так, что общий контроль над целым сохраняется и поддерживается частями, и функции частей всегда направлены на сохранение целого», — писал Й. Шмутц о взгляде современной физики на принципы организации материи.

Парадокс индивидуализма заключается в том, что «осуществиться» индивидуалист может только среди людей, как часть целого. Именно поэтому Й. Шмутц заключает: «Индивидуальное Я, или Личность, покоится не на своих основаниях, но на целой Вселенной. Чисто индивидуалистическое Я, или просто индивидуум, является голой абстракцией. Ибо Я реализуется и осознается не в одиночестве, индивидуальной изолированности и замкнутости, а в обществе, среди других людей, с которыми оно взаимодействует, общаясь».

К. Леонтьев образно выразил эту же мысль через сравнение с непрерывно двигающимся механизмом: «Государство… есть машина, и сделанная людьми, и вырабатывающая людей. Человек в государстве есть в одно и то же время и механик, и колеса или винт, и продукт общественного организма».
Возможно, Т. Гоббс, когда он писал свой «Левиафан», точно так же представлял себе соотношение и работу частей этого гигантского механизма, в том числе и соотношение общего и частного или, пользуясь формулой тождества, власти и морали.

В отличие от таких определенных (во всяком случае, достаточно цельных) понятий, как «власть», «общее» и «частное», «коллективное» и «личное», понятие «мораль» носит довольно размытый характер.

Что такое мораль? Голос совести, долга, общественного мнения, авторитета семьи и рода, его обычаев и традиций, религиозный канон, философское мировоззрение или собственный кодекс поведения «вопреки» морали? Или просто «личное мнение», как принято в последнее время говорить?
Все эти определения односторонни, и только потому, что мораль в действительности не является цельным понятием. Мораль двойственна, и такой она стала с того времени, как появился индивид со своими частными интересами, отличными от интересов общины.

Мораль стала напоминать профессионального адвоката, готового с одинаковым искусством защитить как ту, так и другую сторону, отстаивать незыблемость долга перед обществом и право на личное счастье, выступать с точки зрения общественных идеалов и святости частной собственности и жизни.
Фактически существуют две морали, одна из которых стоит на страже общих интересов (и государства), другая отстаивает право индивида на приоритет его частных интересов и жизни. Этот разрыв и положил начало эпохе «отчуждения» в Европе, распространившись позднее по всему свету.

Екатеринбург
Продолжение следует

ЧУПИН Сергей Павлович,
начальник отдела Свердловского отделения Уральского банка
ОАО «Сбербанк России»

 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru