Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

№9, Сентябрь 2016

СОДЕРЖАНИЕ:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ГРАЖДАНСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ

Валерий Расторгуев
Ценностные основы российского общества

Елена Михайлова
Идентичности россиян: социологическое измерение

Антонина Селезнева
Актуальные запросы и массовое сознание

КРУГЛЫЙ СТОЛ

Работать адекватно вызовам

РЕГИОН

Открывая новые возможности

АКТУАЛЬНО

Эльдар Касаев
«Турецкий поток»: pro et contra

ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ

Виктор Гущин
Если не с Европой, то с кем?

ДИСКУССИЯ

Александр Воин
Между духом и рацио

КРУГ ЧТЕНИЯ

Юрий Курносов
Искать ответ в себе

ЭКСПЕРТИЗА

Сергей Луценко
Репутация политика

ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

Марк Твен
«Америка многим обязана России...»

СЛОВО ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА

Тема эта настолько многогранна, что требуется определить свой особый подход к ней, чтобы не утонуть в проблемах и не повторять общеизвестное. Мой подход сегодня узок — это лингвополитологическая пропедевтика, работа с основными понятиями, которые либо помогают приоткрыть сущность темы, либо препятствуют такому открытию. Это не помешает, однако, углубиться в частные проблемы.


Можно, например, проанализировать методологию целеполагания при выработке стратегии долгосрочного развития, где очень многое зависит от мотивации и подлинных интересов тех, кто «полагает», то есть навязывает обществу свои ценности и цели, заставляя всех поверить, что именно они являются всеобщими. Можно посвятить время и цивилизационному подходу к теме, который позволит увидеть специфику русской истории и нашего менталитета. Увидеть, например, отличия между соборностью (а это уникальная особенность нашей культуры согласия) от институтов солидарности, которые являются универсальными формами согласования общественных интересов.

Я привел два возможных подхода, но их может быть на порядки больше.

Скрытая формула
Раскроем содержание каждого из ключевых понятий, из которых формула составлена. Всего четыре понятия: ценности, основы, российское, общество. Что же сложного — если, конечно, не задумываться, о чем говорим, — может быть в этих простых словах, которые ежедневно, а то и ежечасно слетают с наших уст? Но если остановиться и подумать над каждым из этих понятий и попытаться раскрыть их смысл, да к тому же потаённый, с учетом исторического контекста и политических реалий, то эта задача кого угодно поставит в тупик.


Намного легче докопаться до смыслов в тех случаях, когда мы имеем дело с так называемыми «занятыми понятиями» и в первую очередь с научными концептами. Многие из них связаны с конкретными авторскими концепциями, учениями и именами их творцов, с известными научными школами, включенными в фундамент той или иной науки. По этой причине нет надобности в поиске собственных объяснений: не знаешь — открой словарь или учебник, а еще лучше — почитай источник. То же можно сказать и о понятиях из языка публичной политики, которые восходят к политическим доктринам и партийным идеологиям, проникающим во все сферы мысли. Там тоже все более-менее ясно и даже примитивно, по сравнению с научным дискурсом.


Если, например, говорить о классовой природе нашего общества, то несложно предположить, о каких конкретных классовых теориях и о каких мыслителях пойдет речь. Выбор-то небольшой. Различия могут быть только в оценках. У любой из таких теорий и доктрин есть не только авторы, но множество адептов и противников. И те, и другие внимательно следят за точным употреблением понятий, чтобы не допустить подмены. С их доводами можно соглашаться или не соглашаться, но все они задают вполне четкие смысловые координаты для дискуссии.


Совершенно другое дело — понятия из так называемого повседневного языка, а именно к этой лексике относятся понятия из нашей формулы — те же ценности, основы, российское, общество.
Как это ни парадоксально, выявить смысл общеупотребимых слов не проще, а на порядок сложнее, чем дать дефиниции «занятым» научным категориям или понятиям из языка публичной политики.

А в данном случае наша задача осложняется: перед нами общеизвестные и широко употребляемые понятия совершенно особого рода — это понятия-бирки, служащие для обозначения сложнейших явлений, существующих в реальности, но не имеющих однозначного истолкования. Более того, каждая из таких «бирок» перегружена самыми различными смыслами, в том числе и взаимоисключающими. И самое интересное заключено в том, что этого никто не замечает или не хочет замечать.


Для точности сразу же скажу, что среди четырех названных понятий несколько выделяются ценности. Их использование в речи, с одной стороны, не требует специальных познаний, оно и так известно всем людям и всем народам, независимо от их культурного багажа и уровня познаний. Однако, с другой стороны, категория «ценность» в последние два столетия отвоевала свое место и в сфере научного знания, где оформилась особая дисциплина — аксиология. Впрочем, это обстоятельство повлияло на смысловую нагрузку слова в нашем бытовом языке несущественно: во-первых, дисциплина и сегодня находится в процессе становления, во-вторых, вряд ли кто-то, кроме профессионалов, читал манускрипты по аксиологии.

Чтобы пояснить свою мысль, сошлюсь на одного из моих любимых авторов — Поля Валери. Он удивительно тонко чувствовал особенности разговорного языка и главную из них: язык настолько гуманно относится ко всякому говорящему на нем, что избавляет человека от необходимости напрягаться и думать в тех случаях, когда речь заходит о чрезвычайно трудных и глубоких, чаще всего недоступных материях.

Процитирую Валери: «Каждое слово, любое из слов, позволяющих нам мгновенно преодолевать пространство мысли и следовать ходу идеи, которая сама строит свою формулировку, видится мне в образе легкой доски из тех, какие мы перебрасываем через ров или горную трещину — так, чтобы они выдерживали переход быстро движущегося человека. Лишь бы только он шел легко, лишь бы не медлил — и, главное, лишь бы не вздумал скакать по тонкой доске, испытывая ее крепость!.. Хрупкий мостик тотчас опрокинется либо сломается, и все рухнет в бездну. Обратитесь к своему опыту, и вы удостоверитесь, что пониманием других, как и пониманием самих себя, мы обязаны одному: быстроте, с какой мы пробегаем слова. Нельзя подолгу задерживаться на них, иначе откроется, что и яснейшая речь сложена из невнятиц, из более или менее непроницаемых миражей» (Валери П. Об искусстве. М.: Искусство, 1976. С. 38).

Основы: минимум или максимум?

Что мы подразумеваем, говоря об основах?

Первое, что приходит на ум, это база. Речь идет, прежде всего, о базе знаний, в том числе знаний особого рода — о том, что является ценным, что бесценным, а что можно считать обесцененным. Да и само слово «база» вызывает в сознании образ хранилища чего-то жизненно необходимого, ценного, что предполагает систематичность хранения и хорошую логистику. Основа — это действительно база, где хранится тот минимум сведений, который должен быть доступным всем. В каждой области знаний есть такой минимум — доступная, а следовательно, адаптированная и упрощенная, но достоверная информация, позволяющая ориентироваться в предмете. Свои основы (свой минимум и, соответственно, стандарт) могут быть определены и чаще всего определены, прописаны для каждого возраста и для каждой профессиональной группы. Каждый гражданин ЕС, например, должен быть подготовленным в математике ровно настолько, чтобы регулярно и точно подсчитывать и платить налоги. Таким образом, основы — это минимум, стандарт, который рассчитан в равной степени и на профанов, и на профессионалов.


Но это не единственное значение. Основа — еще и опора. Минимум и стандарт — те же опоры, которые должны быть прочными и относительно стабильными, как лед на озере, по которому не опасно пройти. Но это лишь одна из функций. Основы — это суть. Основы знаний, понимаемые как суть — это уже явно не минимум. Это максимум — то есть фундаментальные знания, вскрывающие сущность явлений и процессов. Сущностное открывается не многим, а избранным. Если оно открыто прежде, то от нас требуется умение учиться, если оно закрыто, то вся надежда на озарение, инсайт.


Именно здесь мы видим, какая пропасть пролегает между значениями одного и того же слова, казалось бы, самого простого и однозначного. С одной стороны, основа — это то, что должно быть доступно всем, то есть знание, рассчитанное прежде всего на профанов, с другой стороны, это знание, которое на них вообще не рассчитано. И здесь возникает много любопытных парадоксов.


Самый важный для нас — тот случай, когда общедоступный минимум и максимум сливаются воедино. Именно здесь мы подходим и к пониманию высших ценностей. Следует выделить главную мысль: применительно к сфере ценностей, и в первую очередь религиозных и духовных, основой основ является особый максимум. И это не что иное, как максимы — максимальные проявления добродетели, известные нам и заслуживающие того, чтобы стать высшими образцами мотивации и поступка. Максимы — нравственные ориентиры и императивы сознания, сфера долженствования в жизни отдельного человека и человеческого сообщества. Это и есть высшие ценности, к которым мы должны быть допущены, которые должны быть с нами, более того — в нас самих.


Как видим, ценностные основы — это, с одной стороны, минимум, а с другой — максимум, руководство к действию, то, что было определено И. Кантом как императив — гипотетический и категорический. Впрочем, сам Кант подводит императив, долженствование под категорию «закона», подразумевая под законом некие «объективные», то есть общие правила для воли каждого разумного существа, а максимами называет «субъективный принцип воления», имея в виду волю и выбор конкретного человека. Трудность в том, что и максимы, и тем более «законы» — это знание, которое не всегда поддается рефлексии, концептуализации. К примеру, если человек любит свою мать, если он любит родину, то он, скорее всего, не сможет объяснить и истолковать это чувство. Но он любит, и этого более чем достаточно! И напротив, многие из тех, кто может прекрасно объяснить суть сыновней любви, любить-то и не умеют, ибо любовь — такой же дар, как и дар толкования. Это разные типы даров и разные типы личностного знания. Именно личностное знание способно нести живые ценности, а не знание об их существовании.

Российское или русское, русские или «дорогие россияне»?
Определившись с основами, мы приблизились к постановке вопроса о природе ценностей в российском обществе. Но здесь возникает новая, крайне запутанная, проблема, которая явно затрудняет понимание ценностей. Ее многие ощущают, но не могут сформулировать даже для себя — язык мешает. Великий русский язык, который почти всегда мыслит лучше всех его носителей, начинает совершать ошибки, путается в противоречиях… Что же произошло с языком? Все знают, что в последнее столетие он, как все народонаселение страны, был «объектом идеологического перевоспитания». Из него попытались изъять множество смыслов, а его лексика подверглась жесточайшей цензуре. Только сейчас в повседневный язык возвращаются понятия, связанные с религиозными чувствами и социальным служением церкви. Мы уже почти привыкли к словам, которые еще недавно казались архаизмами — благотворительность, добродетели, попечительство…


В результате многолетней «идеологической работы» с языком были переосмыслены и такие, казалось бы, совершенно нейтральные слова, как «российское и русское», «русские и россияне». Они воспринимаются сегодня не так, как прежде, а как своеобразная оппозиция, к которой люди относятся по-разному — кто-то сугубо позитивно, кто-то жестко негативно. Большинство из нас ощущает, что слова эти как бы немножко порченые… Что же стоит за этой «порчей» слов и понятий, когда и откуда она появилась? Приведу простой пример из жизни. Меня, да и вас, вероятно, задевает и раздражает, когда некоторые знаковые персоны — медийные или политические — вводят в свой язык такие выражения, как «российская культура» или даже «российский язык». Почему же эта нелепость, «российский язык», несет в себе следы порчи?


Ответ лежит на поверхности: тех, кто прибегает к подмене, вероятно, чем-то не устраивает слово «русский». А лучшего эвфемизма, чем «дорогие россияне», «российская культура» и «российский язык» не найти. Но главный вопрос в том и состоит — почему слово «русский» встает поперек горла? Сравнительно недавно, до двадцатых годов прошлого века ничего подобного в нашем языке и культуре не было и быть не могло. Достаточно напомнить, что до революции и церковь наша называлась обычно Российской, а точнее, Православной Кафолической (то есть Вселенской) Греко-Российской Церковью. И никого это не смущало.


Все изменилось в первые годы после революции, особенно, в период гонений на церковь. Ее пытались и пытаются ныне разделить. Сегодня отдельные секты в своих названиях используют это разведение понятий «русское» и «российское». Но основная причина — политическое преследование всех, кто мог быть заподозрен в «великорусском шовинизме», как называли любое проявление культурной самобытности великороссов. Именно тогда из языкового узуса, общепринятого употребления языковых единиц, ушли и ключевые понятия «великоросс», «великорусский язык», а маркером самой большой этнокультурной общности, составляющей ядро русского народа, а потому и самой неподатливой для политики тотальной этнокультурной унификации, стало слово «русские», как и само название государства — «Россия». Это гордое слово тоже стерли с политической карты мира, заменив аббревиатурой СССР. При этом решалось множество сугубо политических и геополитических проблем, связанных с желанием вытравить из коллективной памяти народов многовековую историю России, исключить русских людей и сам русский народ как народ-собственник из политической жизни.

Одна из главных целей подмены — окончательное вымывание из языка и культурной памяти людей еще живого, реально существующего русского суперэтноса, который в результате теряет способность осознавать себя как целое и потому теряет право на жизнь. Эта операция, проведенная над языком, стала осуществимой и почти не заметной по той причине, что большинство великороссов редко использовало это имя — великороссы (самоназвание), поскольку они считали себя, прежде всего, русскими, то есть подданными Российской империи и православными. Следует заметить, что это два основных и наиболее распространенных в то время значения слова «русские». Третье значение, которое было так же распространено, как и вышеназванные — название огромного славянского суперэтноса, в состав которого входили, наряду с великороссами, белорусы и малороссы.


Великороссы не только не кичились особым положением ведущей и самой многочисленной этнической группы, но и вообще не обращали особого внимания на этнокультурные отличия — как от «других русских» (по принадлежности к большому этносу), так и от других подданных России. Чтобы объяснить, как осуществлялась языковая подмена, важно обратить внимание на исторические предпосылки, которые облегчали поставленную задачу, а также на общий политический и социокультурный контекст. Во второй половине ХIХ — начале ХХ века осуществлялись первые масштабные опыты в области «конструирования наций» и, соответственно, искусственного стимулирования интереса народов к своим «этническим и национальным корням», которые должны были стать более значимыми, чем подданство или даже вероисповедание.


Цель экспериментов особенно и не скрывалась: найти действенные инструменты вытеснения и разрушения династического принципа политического мироустройства и религиозной идентичности для расчистки «площадки под строительство нового мира». Великороссов эти эксперименты по понятным причинам почти не коснулись (становление самосознания державообразующей нации только укрепило бы империю, династию и роль церкви). А если и коснулись, то преимущественно интеллигенции и высших образованных классов общества, что лишь углубило и без того заметную пропасть между верхними и нижними этажами общества. Это обстоятельство отчасти предопределило успех февральского и большевистского переворотов.


Вместе с тем в целях ослабления Российской империи такие выборочные эксперименты по возбуждению сепаратистских настроений, острого интереса к национальной идентичности и теориям националистического толка ставились с разным успехом над другими народами России. Многие игроки были заинтересованы (в первую очередь — местные элиты и внешние «партнеры» России) в том, чтобы вбить клин, посеять недоверие, разбудить «комплексы», зародить в сознании местных князьков надежду заполучить в свои руки уже не вотчину, а собственное царство. В начале третьего тысячелетия у них появился шанс войти, хотя бы в качестве обслуживающего персонала, в клуб персон, определяющих судьбы мира.


Не буду детально останавливаться на столетней лингвополитической войне с русскими и Россией, войне, которую вели, да и сегодня ведут. Вероятно, пройдет немало времени, когда в язык вернутся и традиционные понятия для обозначения этнической составляющей русского народа-суперэтноса — великороссов, и для обозначения многонациональной гражданской нации (самое широкое толкование понятия «русские»: «русские немцы», «русские малороссы» и т. д.), и для обозначения конфессионально-цивилизационной принадлежности (еще одно значение слова: русские — православные). Но способность различать эти смысловые оттенки возвратится, конечно, через годы и годы, да и то при условии, если прекратится русофобская политика или хотя бы снизит обороты.

Общество, сообщество, сообщники…
Общество — это слово, которое также нельзя представить «занятым» какой-то теорией или политической доктриной. Оно просто не вмещается в прокрустово ложе институционализированных дисциплин и отраслей знания, оно слишком многослойно, как и сама реальность, которую обозначает. Само понятие об обществе явно не сводится к обозначению социальной сферы и тому образу, который подсказывает язык, когда создается видимость единства: общество — то есть общее, созидаемое сообща... В действительности оно таит в себе море противоречий — имущественных и сословных, этнических и расовых, возрастных и профессиональных, идеологических и «статусных», религиозных и «родовых», клановых... Когда мы повторяем известную фразу о том, что «человек не может быть свободен от общества», то начинаем догадываться, что речь идет не столько о некоем абстрактом обществе — будь то человеческий род в целом или отдельная народность, а о несвободе от «своего» общества, к которому либо принадлежим, либо хотели бы принадлежать. Совершенно очевидно, что представителям каждого из этих «своих» обществ свойственны свои представления о ценностях.

Когда же мы говорим о российском обществе, то этот разрыв в отношении к ценностям приобретает особую масштабность и трагическую остроту уже по той причине, что чудовищное социальное расслоение, разделившее население самой большой страны на планете, разделившее в конечном итоге и саму страну, произошло при жизни одного (!) поколения. Этот процесс, по преимуществу откровенно деструктивный, сопровождался нарушением всех представлений о законности и справедливости. Надо ли говорить, как это отразилось на ценностях российского общества?

Где вы храните свои ценности?
Что такое ценности? Да что угодно. Трудность в том, что большинство из нас, даже если будет внимательно вслушиваться и анализировать, скорее всего, не заметит подмены смыслов, в том числе несовместимых, поскольку для такой работы требуется навык, а для навыка — тренинг. Мы будем говорить, в частности, и о несовместимости значений, которые вкладываем в наше понимание ценностей, как это сделали по отношению к понятию «русские».


Сформулирую первые вопросы из серии наводящих. Как часто вы говорите о ценностях и что имеете в виду? Если быть более точным — какова частотность словоупотребления: вчера ли вы употребляли это слово пару раз или сегодня и не единожды? А может быть, последний раз вы упоминали в речи слово «ценности» неделю или год назад? И о каких собственно, ценностях вы рассуждали — о тех, которые обитают, так сказать, в голове, где-то внутри нас, или о тех, которые дамы надевают на пальцы, хранят в ларцах или банках? А дети — это ценность? Когда вы употребляли в последний раз выражение «Дети — это ценность»? Думаю, только когда вы участвовали в родительских собраниях. Разве вы обращаетесь к сыну со словами: «Ребенок — ты моя ценность»?


Итак, слово «ценность» в языке обыденном прочно занято за вещами и за деньгами. Очень прочно. Большинство слово «ценность» в обычной речи в других значениях почти не употребляют, потому что это ближе к языковой норме. А когда сопоставляются теории, в том числе и из области аксиологии, то имеются в виду совершенно другие материи (тонкие материи) — явно не те, о которых мы вспоминаем в быту.


Когда мы говорим о западных ценностях, то имеем в виду или полное отсутствие всех ценностей, кроме одной, или ее полное доминирование. Ценность — это то, что покупается и продается. Никто не спорит, эта ценность — своего рода святыня, как и частная собственность в обществе потребления. Но я не стал бы относить эту особенность только к западному менталитету. Если вы возьмете в руки основные наши словари Ушакова, Ожегова или того же Брокгауза, то первое значение в слове ценность — то, что имеет денежное выражение. И чем больше денежное выражение, тем выше ценность. То есть в обычном языке так было тогда, точно так же дело обстоит и сегодня, точно так же будет и завтра.


Проследим семантические связи слова «ценность» и выявим тот семантический ряд, в который оно включено. Как говорится, скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Первый круг «друзей» ценностей — это, конечно, цена, как уже сказано, и, соответственно, оценка. Надо ли объяснять, что наши представления о таких предметах, как цена и оценка, напрямую связаны со сферой купли-продажи, со страховым делом и бизнесом, поскольку весь наш быт, хочешь не хочешь, держится на этой экономической основе. И это вовсе не мешает подниматься до так называемых «высоких материй», а, напротив, помогает. Вернусь для пояснения сказанного к тому же Брокгаузу. Первое, что в словаре определяется в качестве ценностей — это хозяйственно значимый предмет или продукт, а уже после этого ценности определяются как продукт сознания, психологический факт. Именно здесь, по совету авторов статьи, мы должны научиться отличать подлинные ценности от ложных. Этот вывод аргументируется со ссылкой на эволюцию искусства врачевания: если вчера лечили от всех недугов какими-то кореньями, полагая, что они избавляют от многих болезней, то потом выяснилось, что такое лечение калечит людей. То же самое говорится и об амулетах. Как видим, ценности — это не только предмет, но и психологический фактор, это и наше отношение к окружающему миру и миру внутреннему, это те установки, которые мы принимаем, это и то мировоззрение, которое становится нашим, будучи сначала чем-то внешним, а потом нашим внутренним опытом.


Какое еще слово может быть поставлено в один ряд с ценностями? Наверное, это слово — «благо». Но и здесь мы делаем еще одно маленькое открытие: и это понятие имеет все ту же двойственную природу. То есть все хотят благ, но все чаще всего понимают под благом сначала что-то материальное, а уже потом все остальное, что относится к духовному наполнению этого слова, которое и делает его высоким.


Еще один «друг», без которого наши представления о ценностях будут неполными, искаженными — это представления о целях и целеполагании. Но как связаны между собой цели и ценности? Сразу скажу, очень тесно, хотя эта связь может показаться на первый взгляд даже противоестественной. И действительно, цель — это образ желаемого будущего, а постановка целей — не что иное, как своеобразная приватизация будущего, его захват: не будет целей, не будет и того будущего, которое нас устроит. Цели — это и горизонт, который открывается только тем, кто нацеливается… Цели — это проектное мышление. А ценности — нечто иное, это данность.


Все понимают, что нельзя обладать всеми ценностями. А цели мы определяем не только для того, чтобы обладать, но и для того, чтобы точно определиться с тем, что нам может быть доступно в мире ценностей — будь то вещи, знания или добродетели. В последнем случае очередь самая короткая, а конкуренции и вовсе нет, увы. Кто из нас ставил такую цель, как обладание добродетелями, хотя это, конечно, высшие ценности? Здесь возникает и еще один крайне щекотливый вопрос этического свойства: кто кем или что чем обладает — ты обладаешь ценностями или ценности обладают тобой?


Здесь же открывается и еще один аспект проблемы. Когда речь идет о ценностях и целях, то в философии это будет означать императивное сознание. Главное, что здесь далеко не все можно отрефлексировать, прояснить даже для себя самого. Я не понимаю, например, почему я не ворую, хотя это делают многие, или почему не произношу грязные слова, но я это делаю не из-за страха осуждения или не только из-за страха, но и из-за совести. Она даже не позволит не то чтобы взять чужое, но и не допустит такого помысла в сознании. Для всех людей существует табуирование, запреты, о которых мы можем даже не догадываться, но они направляют нашу деятельность. И когда мы говорим о ценностях такого рода — моральных запретах, то вроде ориентируемся на прошлое, а не на те цели, которые направлены в будущее. На самом деле мы находимся одновременно и в прошлом, и в настоящем, и в будущем. В этом и заключена природа долженствования, без которого ценности — мертвы. Если у меня есть ценности, то я им следую — они и во мне, и надо мной. Они мной руководят, они заставляют меня совершать те или другие поступки. Разве цели в этом смысле — это что-то другое? В реальной жизни цели и ценности действительно сливаются. Если этого не происходит, возникает так называемый конфликт ценностей.


А теперь — уже не пропедевтика, а рассуждения прямо по теме: когда мы говорим о ценностях российского общества, то каковы же эти цели, и кто их знает? Да и надо ли нам их знать, или это дело знати? Можно ли вообще говорить о ценностях, не имея в виду те цели, которые сейчас, в наше время ставятся пред обществом? Во всяком случае, ясно одно: если у нашего общества вообще нет общих ценностей, то и мы, каждый из нас, утрачиваем половину важнейших ценностей, которыми нормальные люди должны дорожить. Иначе говоря, ценности существуют, когда работают. А работают, когда есть достойные цели, способные объединить, когда есть мотивация, действие, поступок.


Существует великое множество теоретических подходов к объяснению связей между ценностями, которые человек разделяет, и целями, которые оно ставит. Я не имею возможности переложить позицию Макса Вебера, которая в общей форме сводится к тому, что любое исследование лишь установит соответствие целей и средств для их достижения, но сами цели определяет только сам человек, выбирая тем самым между ценностями в соответствии со своей совестью и мировоззрением. Я тоже разделил эти аспекты, показав, что цели и ценности лежат в разных смысловых рядах, но связаны между собой тысячами нитей. Для того чтобы обратить внимание на эти связи, мы и обратились к особенностям императивного мышления, отделили и соединили вновь временные горизонты — прошлое и будущее.

Политика предполагает столкновение разнонаправленных интересов, конкурирующих идеологий и, соответственно, взаимоисключающих представлений о ценностях, о должном и справедливом. Более того, политики при всем желании не могут исходить в своей деятельности из этических соображений уже по той простой причине, что обязаны думать и о цене ошибки, и, как подметил тот же Вебер, о последствиях уже принятых решений (переход от «этики убеждений» к «этике ответственности»). А причиной судьбоносной коллективной ошибки, которая хуже преступления, может стать любая мотивация, сужающая выбор альтернатив. В меньшей степени это относится к гражданам, которые если и участвуют в политической жизни, то в качестве потенциальных избирателей, не имеющим возможности объективно оценить собственные риски, поскольку они лишены базовых политических знаний, доступа к инсайдерской информации и аналитике, встроенной в процесс принятия решений.

Избиратели находятся во власти масс-медиа и политтехнологов, для которых моральные ограничения являются признаком профнепригодности, что в полной мере проявляется в периоды выборных кампаний, эксплуатирующих моральные чувства.


Однако есть и другая сторона медали — принцип меньшего зла, которым вынуждены руководствоваться и политики, и избиратели. Его можно игнорировать, но, как подметил Бертран Рассел, только до тех пор, пока наша жизнь носит сугубо созерцательный характер, а действия не обязательны. Однако любая деятельность, связанная с необходимостью выбора, предполагает острую потребность различать добро и зло, лучшее и худшее. Это обстоятельство требуется учитывать и в оперативном политическом планировании, которое в демократическом обществе во многом ограничено рамками выборных циклов, и в определении долгосрочных приоритетов и общенациональных стратегий, призванных сохранить преемственность во внутренней и внешней политике, а следовательно, устойчивость и конкурентоспособность политической системы.


Здесь возникает один методологический нюанс. Сославшись на Вебера, мы вновь вернулись к проблеме, с которой начинали — с признания того факта, что мы используем одновременно несколько языков, на которых пытаемся объяснить происходящее. Подведу итог уже сказанному.


Итак, первый язык, который нам известен, это язык общенаучный, он же и образовательный, если так можно выразиться. В обществе со сравнительно высоким средним образовательным цензом, а именно к нему пока еще принадлежит российское общество, на таком языке говорит подавляющее большинство людей. При этом они свободно пользуются широким набором понятий, смысл которых им более-менее известен или кажется таковым. По этой причине наши подходы к ценностям и уровень понимания предмета, если мы общаемся на этом языке, весьма зыбок, но помогает общаться и понимать друг друга, поскольку на таком уровне общения многое зависит от контекста. Я бы сравнил этот язык с денежными знаками: стоят они вроде бы недорого (цена бумаги и красок), но ценятся по указанному номиналу. Когда вы говорите на этом общенаучном или образовательном языке, то в нем в какой-то степени отражены отдельные концепции и теории. Но здесь происходит так называемая детерминализация, когда научное содержание упрощается или нивелируется: все учились когда-то чему-нибудь, и даже, может быть, Вебера того же читали или Мангейма. Мало ли кто писал о ценностях.

Но помнить эти различия нам ни к чему.


И только специалист, например, в области аксиологии, как в нашем случае, прочитал кучу книг и может компетентно судить о предмете, постоянно помня о сути авторских концептов. Это уже совершенно другой язык — не общенаучный и не «бытовой», а собственно научный. Я бы сравнил его, а точнее, те концепты, которыми мы пользуемся в рамках научного сообщества, уже не с бумажными денежными знаками, а с золотыми монетами, слитками или ценными изделиями из драгметаллов, на каждом из которых стоит клеймо, в том числе и авторское, что намного повышает его ценность. Люди, говорящие на этом языке, не будут спорить о терминах, а если и будут, то уже со знанием особенностей конкурирующих теорий. Вы сослались на концепцию Вебера, а я могу лишь признать тот факт, что я ее разделяю либо нет, сославшись, в свою очередь, на другие концепции.


Есть и еще один язык — политический. Его я сравнил бы с ценными бумагами, подлинная цена которых определяется на бирже во время торгов и полностью зависит от конъюнктуры. Им тоже надо уметь пользоваться, но не переоценивать ту ценность, которую он представляет.


В большинстве ситуаций мы не пользуемся ни языком политики, которая, впрочем, сама так и норовит перейти на просторечие, чтобы «быть ближе к народу» хотя бы на словах, ни тем более языком наук, разделенных такими барьерами, что даже «смежники» не понимают друг друга. Поэтому куда удобнее хорошо владеть упрощенным и адаптированным, но общепонятным языком. По этой причине даже методологическая пропедевтика интересна и полезна далеко не всем, это удел немногих.


Когда я встречаюсь с бывшими первокурсниками на 3–4-м курсе, то вижу, что это совершенно другие люди, которые умеют говорить на том языке, на котором не говорят другие. В качестве примера приведу недавний случай на экзамене бакалавров. Один из студентов анализировал какую-то современную теорию, по которой он написал свою выпускную работу, и употребил в докладе на защите термин «социальная реконструкция». Я ему задал вопрос, как тот автор, которого он цитировал, понимает это понятие, и получил предельно четкий ответ: «Он учился у Дьюи и потому воспроизводит его концепцию». Чтобы дать такой ответ, согласитесь, надо очень хорошо ориентироваться в текстах.


В заключение вспомню еще об одном подходе к ценностям. Что мы знаем о Данте Алигьери? Написал «Божественную комедию». Но мало кто знает, что Данте — выдающийся теоретик, вклад которого в теорию ценностей трудно переоценить. Его главный научный труд называется «Монархия». В значительной степени он посвящен проблеме ценностей. Приведу цитату: «Я утверждаю, — писал Данте, — что суждение служит посредником между представлением и вожделением; ведь сначала вещь представляют себе, а затем, когда она представлена, ее оценивают с помощью суждения как хорошую или дурную, и, наконец, судящий либо добивается, либо избегает ее. Таким образом, если суждение всецело направляет желание и отнюдь не предваряется им, оно свободно; но если суждение движимо желанием, каким-то образом предваряющим его, оно уже не может быть свободным, ибо приводится в движение не самим собою, а повинуясь пленившему. Оттого-то животные и не могут иметь свободного суждения, ибо их суждения всегда предваряются желанием».


По мнению ряда исследователей, именно Данте ввел в наш оборот мысль о всечеловеческих ценностях. То есть до него такого суждения в столь прямой форме никто не выражал и не обосновывал. В чем же заключено обоснование? Данте утверждал, что ценность — это не только воля человека, но нечто большее — дар от Бога.


А как ценности связаны со стратегией? Она, безусловно, предполагает развертывание целеполагания во времени и пространстве, то есть содержит в себе прообраз программы действий, поэтапных шагов, связывая каждый шаг с поиском реальных ресурсов. Именно поэтому только стратегия открывает новые временные горизонты.


Конечно, в разных видах деятельности эти горизонты различны по-разному. Одно дело — шахматная игра, стратегия отдельной партии, другое — победа на конкурсе, и совсем иное — политическая стратегия, которая не сводится к игре, но требует совмещения горизонтов. Если мы имеем в виду долгосрочные горизонты, то насколько важно определиться в базовых ценностях? Эти ценности невозможно прописать, формализировать. Если вы это сделаете, они превратятся в лучшем случае в идеальные, холодные и обезличенные образцы и цели. Чтобы было понятно, о чем я говорю, сошлюсь на теорию личностного знания Макса Полани, так как она помогает понять, что такое живые, не препарированные ценности.


Когда люди убивают миллионы других людей, истребляют целые народы, они тоже говорят о защите неких общечеловеческих ценностей... Именно здесь и проходит водораздел между живыми, то есть моими ценностями, и ценностями абстрактными, удобными для аргументации любых идей и обоснования любых целей. Живые ценности, в отличие от заемных или сконструированных к случаю, связаны с личностным опытом, с личностью человека. Это особые знания, которым нельзя научить, но можно научиться, если перед тобой достойный объект подражания, Учитель. У каждого из нас, по счастью, есть такие учителя. Если человеку повезло, и у него такой учитель, то ценности, в которые он верит и которым следует, стоят несопоставимо выше и стоят несопоставимо дороже. Эти ценности навсегда связаны с твоими ассоциациями, с твоим опытом, твоим совершенно уникальным мироощущением. Я согласен с Полани и в том, что именно на этом уровне личностного знания ценности сопрягаются с религиозной верой.


Обезличенные ценности мобильны, изменчивы. Их изменяют в соответствии с правилами игры, а иногда и против правил, но в свою пользу. Но когда мы изменяем ценности, то здесь возникает вопрос: где проходит граница между изменением и изменой? Женщины, в отличие от многих политиков, хорошо понимают, где проходит грань между изменением и изменой.

Иерархия ценностей
Был такой кодекс строителя коммунизма. И до сих пор все говорят, что это не что иное, как повторение христианских заповедей. Более того, если вы почитаете партийные программы враждующих партий, почти все они тоже разделяют эти или почти те же ценности. Никто из респектабельных партий или политиков не призывает грабить и убивать. Наоборот, все они почти дублируют, пересказывают известные заповеди — первую, вторую, третью. В результате получается, они все во Христе.


Одно «но»: в этом же ряду стоят и те, кто убивал христиан, распинал их на дверях храмов. Вот вам и кодекс строителя. А нам предлагают поверить, что и у тех, кого убивали, и у тех, кто палачествовал, оказывается, совершенно одни и те же ценности. И мы согласны в это поверить? Почему нас можно убедить в этом безумии? Да потому, что говорим не о личном, а о внешнем, заемном знании.


Если же мы будем говорить о внутреннем знании, здесь ключевое слово — иерархия. Я так думаю, что главное — это не наличие ценностей, которые в тебе есть, и уж тем более не наличие ценностей, которые есть в программах партий или стратегиях. Они там могут быть или не быть, это не суть важно. Важно другое: на каком этаже иерархии они находятся. Потому что на самом деле ценность — это еще и жертва. Когда мы какую-то ценность выделяем как приоритетную, чтобы ее реализовать и жить в соответствии с ней, мы должны пожертвовать какой-то другой, важной для нас ценностью.

У каждого человека своя иерархии ценностей, среди них есть и деньги, и дети, и Бог, и много чего еще, что мы называем ценностями и что на самом деле нельзя поставить в один ряд — те же деньги и детей, собственность и веру в Спасителя. Да, они находятся почти рядом, но всегда на разных этажах. И поэтому всегда надо жертвовать. Разве ради своего ребенка вы не жертвуете многими радостями, которые для вас более чем ценны — тем же свободным временем, наслаждениями, благосостоянием? Посмотрите на статистику: кто относится к малоимущим в нашей стране? В основном многодетные семьи. Вы жертвуете ради детей и своим будущим, поскольку понимаете, что не они будут вас кормить в старости. Даже жизнью можно пожертвовать ради ценностей, которые стоят того, ибо в вашей ценностной иерархии стоят выше самой жизни.


Но вот и главный вопрос: вы заранее знаете, какими ценностями вы пожертвуете, а какими нет? До решающего выбора — нет. Я не знаю, и вы не знаете ответа, мы предполагаем и часто ошибаемся. И в этом вся проблема. С другой стороны, вся наша жизнь — это бесконечная череда «моментов выбора», которая не прекращается до самого последнего вздоха.

РАСТОРГУЕВ Валерий Николаевич,
профессор философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, доктор философских наук, профессор, академик РАЕН

Текст подготовлен на основе стенограммы доклада,
прочитанного на сессии Школы-мастерской
преподавателей гражданского просвещения

 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России". | Сделать сайт в deeple.ru