Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№8, Август 2007

ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

Князь Владимир Мещерский. Внутренние беспорядки в России.

 

По возвращении в Петербург из Сан-Стефано, к весне 1878 года, пришлось переживать нового рода тяжелые впечатления от всего того, что слышал и узнавал о проявлениях анархистской пропаганды.

Пропаганда эта принимала все большие размеры и распространя­ла свои корни все глубже в жизнь по многим причинам.

Главнейшая причина была на виду у всех: она заключалась в не­умелости правительственных органов ей энергично противодейство­вать и с нею умно бороться.

К числу же причин, способствовавших своим нравственным вли­янием распространению анархизма, без сомнения, должно было от­носить то глубоко деморализованное и разочарованное состояние умов, про которое я говорил, и которое овладело всеми слоями об­щества с самого конца военного периода 1877 и 1878 годов.

В этом смысле исход войны, с его неудовлетворенными стремле­ниями и чувствами, имел роковое значение в истории русской внут­ренней государственной жизни за последние годы царствования Алек­сандра II. И если в начале войны, вследствие известного подъема духа, многие верили в ослабление анархической пропаганды, то, увы, тем сильнее уныние и деморализация в конце войны и в эпоху дип­ломатического действия привели к ужасной реакции в 1878 году, выражавшейся не только в общем упадке духа, но и в состоянии какого-то всеобщего глухого недовольства и недомогания...

Действительно, этот год был роковым в истории России и цар­ствования Александра II...

Он начался знаменитым объявлением приговора сената 193 обви­няемым в январе. Приговор этот имел растлевающее действие и по­служил лозунгом, так сказать, для перехода, как я сказал, анархи­ческого движения умов из хронического в острое. Он послужил дока­зательством, с одной стороны, слабости уголовного правосудия, а с другой стороны зловещим признаком той террористической силы, которую имела тогда крамола.

Сущность помянутого приговора над 193 обвиняемыми и уличен­ными анархистами заключалась в том, что сенат не посмел обвинять такое значительное число лиц в государственных преступлениях и для большей части из них нашел предлоги, приняв во внимание их долгое заключение во время следствия, длившееся три года, зачис­лить в наказание арестное время и затем их освободить.

Насколько эти освобожденные, с одной стороны, не заслужива­ли этого проявления к ним милосердия верховного судилища, а с другой стороны – насколько они оценили этот акт милосердия, до­казал ряд последовавших годов, в течение которых почти все они, по освобождении от суда, вернулись к анархическим своим кружкам и создали из себя ту среду, из которой потом выходили все политичес­кие преступники до 1 марта включительно.

В этом смысле печальный акт помилования большинства 193 пре­ступников, совершенный сенатом в январе 1878 года, получил роко­вое значение одной из главных причин ужасного злодеяния 1 марта. Не будь этого фальшивого акта милосердия, вызванного не чем иным, как малодушием и влиянием на судей террористического либерализ­ма, все крамольники находились бы не на свободе, а на каторге, и никогда не хватило бы ни материальной, ни нравственной силы ве­сти эту упорную войну с государственным порядком и совершить этот ряд покушений с 1878 года по 1881 год.

Главную роль в следствии над саратовскими анархистами-обви­няемыми играл тогда один из умнейших и лучших представителей прокуратуры в России, прокурор палаты С.С. Жихарев, явившийся в этом деле настоящим Баярдом без страха и без упрека.

Но Баярды тогда были не по вкусу, и если я упоминаю об этом факте и называю это имя, то потому, что с судьбою этого замеча­тельного деятеля, которым должно было гордиться судебное ведом­ство, связано одно из характерных знамений того печального време­ни. Кто мог подумать, что этот светлый и меткий ум, эта железная воля, эта строгая спартанская честность и это героическое бесстрашие слуги Государя, отданные всецело на исполнение долга во всей его полноте, – были причиною его немилости и сломали ему шею только потому, что в высших тогда сферах, несших ответственность за жизнь Государя, нашли, что Жихарев слишком строго и слишком серьезно относился к своему делу, и что из 1000 заподозренных при­влекать 193 обвиняемых было уже чересчур. Это «чересчур» было вме­нено в вину Жихареву, и уже ранее, чем сенат своим приговором даровал свободу доброй сотне отчаянных анархистов, Жихарев дол­жен был, как опальный, искать убежища в уединении деревни.

С грустью и отвращением приходится припоминать эти печальные и позорные дни малодушия и трусости Царевых слуг, готовивших новые катастрофы для России и для Царя, хотя и теперь даже, после стольких лет, с трудом верится, что такой факт, как освобождение уличенных в анархизме преступников и одновременно опала над ге­ниальным их обличителем, был возможен в благоустроенном госу­дарстве.

Как бы то ни было, но факт свершился...

Но события заговорили громче испуганных и смущенных слабос­тью, трусостью и малодушием правительственных слуг людей, и пер­вая заговорила с пистолетом в руках Вера Засулич.

Как я сказал, непосредственным результатом сенатского приго­вора над политическими преступниками, проникнутого скорее ма­лодушием, чем основательною снисходительностью, было покуше­ние с револьвером в руках Веры Засулич на жизнь петербургского градоначальника генерал-адъютанта Трепова.

Покушение это совершилось чуть ли не на следующий день после объявления сенатского приговора. Оно замечательно было не только по дерзости исполнения, но по дерзости мотивов, побудивших эту женщину совершить свое преступление не только безбоязненно, но даже с фанатическим сознанием исполненной ею миссии, свиде­тельствовавшим явно о том, каково было тогдашнее настроение по­литических преступников. И какова была их коллективная сила. Вера Засулич, в опасной связи с тогдашними кружками крамолы, явилась исполнительницею какого-то приговора правосудия над петербургс­ким градоначальником за то, что он, при посещении дома заклю­ченных, как тогда говорили, велел подвергнуть телесному наказа­нию одного арестанта, позволившего себе дерзкое с ним обращение! Рана, произведенная выстрелом почти в упор, была тяжелая; пуля засела в нижнюю часть брюшной полости. Государь в тот же день посетил своего верного слугу, но, к сожалению, малодушные совет­ники поспешили дать Государю роковой совет: согласиться на уход с должности градоначальника генерала Трепова, а это-то имело влияние на усиление крамолы несравненно сильнейшее, чем самое преступление Веры Засулич: для всех факт увольнения генерала Трепова признан был равносильным новому признаку не только торжествующей силы крамолы, но правительственного перед нею страха. Во всяком случае, выстрел Засулич послужил началом для ряда политических преступлений, уже не прерывавшихся до самого 1881 года.

В Одессе, почти вслед за покушением Засулич, полиция встретила на одном обыске целое вооруженное противодействие шайки анархистов и должна была прибегнуть к помощи войска. В Ростове-на-Дону один заподозренный крамольниками в доносе на них чернорабочий присуждается приговором суда анархистов к смертной казни, и он убивается среди белого дня, не найдя защиты в местной полиции для своей судьбы. Впрочем, можно ли было тогда ожидать защиты какому-нибудь чернорабочему, когда само правительство так мало думало о своей защите в лице ее органов полиции. С одной стороны, побеги политических арестантов из мест заключения не только в России, но и в Сибири стали нормальным явлением; с другой стороны начался ряд дерзких преступлений в лагере анархистов, который прямо доказывал их твердое намерение усиливать террор смертными казнями уже не над беззащитными рабочими-доносчиками, а над главными деятелями полиции. В феврале начинаются политические волнения в Киеве, в которых принимали участие даже несколько кружков местных студентов университета. Дерзость злоумышленников доходит до таких размеров, что они расклеивают по городу объявления своих смертных приговоров и вступают в драку с местною полициею, препятствовавшею этой расклейке. В числе смертных приговоров обнародывается присуждение к смерти представителя прокуратуры Котляревского и жандармского офицера барона Гейкинга, деятельно ведшего борьбу с политическими преступниками. В Котляревского стреляли, но неудачно; а в мае от кинжала падает убитым барон Гейкинг.

В марте оправдательный приговор над Верою Засулич является событием, открывающим не только силу крамолы, но даже известное право на поддержку со стороны общества, и этим-то и объясняется та новая сила дерзости, с которою киевские анархисты действовали в Киеве.

Торжественное оправдание Веры Засулич происходило как будто в каком-то ужасном кошмарическом сне... Никто не мог понять, как могло состояться в зале суда самодержавной Империи такое страшное глумление над Государевыми высшими слугами и столь наглое торжество крамолы; но в то же время в каком-то летаргическом оцепенении все молчали, и никто не смел громко протестовать... Так, промеж себя, некоторые русские люди говорили, что если бы в ответ на такое прямо революционное проявление правосудия Государь своею властью кассировал решение суда и весь состав суда подверг изгнанию со службы, и проявил бы эту строгость немедленно и все­народно, то, весьма вероятно, развитие крамолы было бы сразу при­остановлено.

Но все, что происходило по делу Засулич, к сожалению, носило характер рокового малодушия и слабости перед крамолою. Так, дали на улицах разжечь целую громадную демонстрацию в честь оправда­ния Засулич, вызвавшую открытый бой толпы с полициею, и рядом с тем ходили по городу рассказы о том, что не только вся зала суда рукоплескала Засулич в минуту ее оправдания, но что даже присут­ствовавшие в зале высшие сановники Государя явились во главе этих рукоплесканий... Потом стали отрицать этот факт, но, очевидно, дело было не в том, аплодировали ли сановники или не аплодировали Вере Засулич, а в том, что, во всяком случае, среда высшей интел­лигенции в Петербурге была в то время так настроена, что за прави­тельство и за Государя никто не смел высказываться, а сочувствие к крамоле и к крамольникам, по трусости одних и по убеждению в других, высказывалось громко, и никого не ставила к суду совесть перед вопросом: не есть ли это малодушие в ту минуту подлость и не граничит ли оно с умышленною изменою?

Насколько почва была в правительственных сферах шатка под ногами, насколько извращены были представления о долге – с од­ной стороны, и об опасности, угрожавшей правительственным ин­тересам, – с другой, послужили наглядным доказательством те ме­роприятия, которые в эту минуту были приняты правительством для борьбы с возраставшею крамолою.

Несомненный факт быстрого решительного усиления крамолы ясно указывал на две вещи: во-первых, на необходимость, и притом безотлагательную необходимость, приступить к ряду самых строгих мер пресечения зла наказанием злоумышленников, дабы строгость наказания и предупреждение преступлений явилась сильнее преступ­ного терроризма и свидетельствовала об энергии правительства и, во-вторых, указывала на ту безусловную истину, что усиление кра­молы явилось последствием слабости всех предшествовавших прави­тельственных мероприятий.

Но, к сожалению, в странном состоянии деморализации и оцепе­нения эти две вещи были упущены из виду и оставлены без внима­ния в правительственных сферах настолько, что когда Государь пору­чил министрам разработать программу противодействия крамоле, то без преувеличения можно сказать, что они предпочли заняться сво­его рода схоластикою в этом роковом вопросе и ограничились разра­боткою новых правил о ссылке и о заключении политических преступников. Находя в своем ослеплении, что изменения в чем-либо, хотя бы в более строгом смысле, инструкций полиции о поднадзор­ных и ссыльных и инструкции смотрителям тюрем скорее могли бы в это время подействовать устрашающим образом на группы лиц, ус­пехом своих преступлений доведенных до признания себя в силе са­мому высшему правительству бросить перчатку для вызова его на смертный поединок.

 

В августе уже не жандармские офицеры и не чернорабочие падают жертвами анархических казней. Утром, во время прогулки, соверша­ется покушение на жизнь самого шефа жандармов, генерал-адъю­танта Мезенцева, и через несколько часов он умирает.

Убийство шефа жандармов, генерал-адъютанта Мезенцева, со­вершенное с такою дерзостью, и притом с исчезновением даже следа убийц, повергло в новый ужас правительственные сферы, обна­ружив с еще большею ясностью, с одной стороны, силу ассоциации крамолы и слабость противодействия со стороны правительства...

Для всех было очевидно, что если шеф жандармов мог быть убит в центре города во время прогулки, то, значит, ни он, ни подведом­ственная ему тайная полиция ничего не знали о замыслах подполь­ных преступников, а если после совершения преступления злодеи могли так легко укрыться, то, значит, в самой петербургской поли­ции ничего не было подготовлено к борьбе с преступными замысла­ми крамольников.

Последнее преступление, однако, вызвало в правительстве реши­мость к более энергичному образу действий. Эти меры явились как бы ответом на распространившийся по Петербургу манифест рево­люционного комитета, в котором он объявлял правительству свое намерение приостановить свою террористическую деятельность, но под условием, чтобы правительство, с своей стороны, объявило ам­нистию всем политическим преступникам, находящимся в его влас­ти, и прекратило всякие политические розыски и аресты.

Меры, принятые правительством в августе 1878 года, заключа­лись в следующем: во-первых, изданы были новые правила для про­изводства дознания по политическим преступлениям, на основании которых права арестования распространены были на всякого жан­дармского офицера и на всякого чина полицейского управления; во-вторых, издан был указ сената, на основании которого все полити­ческие обвиняемые предавались военному суду, и, в-третьих, изда­но было в «Правительственном Вестнике» сообщение, имевшее ха­рактер воззвания к обществу, с целью вызвать в нем нравственное, так сказать, содействие правительству для борьбы с разраставшеюся крамолою, причем конец этого воззвания был обращен непосред­ственно к учащейся молодежи, которая призывалась к повиновению, к порядку и к недоверию проповедям подстрекателей к беспорядкам и к неповиновению.

К сожалению, надо, припоминая то время, свидетельствовать, что все эти меры, даже имевшие вид строгости, как предание воен­ному суду всех политических обвиняемых, являлись, во-первых, за­поздавшими, а во-вторых, слабыми по своему действительному зна­чению вследствие того, что, с одной стороны, общество, на которое правительство возлагало надежды на содействие, было в то время настолько глубоко деморализовано и отравлено революционным ли­берализмом, что не могло ответить правительству на его призыв не чем иным, как равнодушием, а с другой стороны, в высших правительственных сферах политика главных лиц была настолько апатична и вяла, что даже мерам строгости, принимавшимся по воле Госуда­ря, суждено было оставаться мертвою буквою, не говоря уже о том, что между министрами, как скоро сие обнаружилось, не было ни общего плана действий, ни даже единомыслия.

Характер и настрое­ние тогдашнего общества слишком, увы, красноречиво выразил пе­чальный и роковой эпизод оправдания Веры Засулич. Без преувели­чения могу сказать, что нас, страшно возмущенных этим ужасным актом нарушения правосудия, было в то время в Петербурге весьма немного; мы составляли значительное меньшинство, причем, надо сказать, что в высшей сановной иерархии, до сената и Государствен­ного совета включительно, оправдательный приговор, почтивший Веру Засулич, был принят одними с громким восторгом, другими с тихим одобрением. Но почти все –сочувственно, и я помню, как лица, которые потом при Александре III говорили об этом оправда­нии с громким негодованием, совсем забывали, что в 1878 году они самым малодушным образом приобщились к тем сановникам, кото­рые, услыхав об оправдании Засулич, в семьях своих и в клубах дер­зали кричать «ура» и поднимать бокалы за торжество правосудия.

Легко понять, что ничем иным не могло отозваться правитель­ственное воззвание к такому обществу, как политическим равноду­шием. Погруженное в развратное оцепенение, это общество имело роковую глупость думать, что удары, наносимые русскому прави­тельству в лице его главных представителей власти, касались только правительства, не касаясь общества, не касаясь аккуратно получав­ших 20-го числа жалованье сановников.

При таком общественном настроении мягкие увещевательные сло­ва, обращенные правительством к учащейся молодежи, получили для серьезных и преданных правительству лиц значение крупной ошибки, сделанной правительством в такую минуту, когда моло­дежь, сбитая с толку революционною пропагандою, между прочим, обращавшеюся к ней как к политическому элементу борьбы с пра­вительством и с порядком, только и мечтала о том, что она не толь­ко умственная, но и политическая общественная сила. Ясно, что, обращаясь в такой торжественной форме и в политическом акте, всенародно объявленном к учащейся молодежи, правительство этим показывало, что и оно, подобно революционерам, считает учащую­ся молодежь какою-то действующею в государстве если не силою, то стихиею, играющею роль в политических беспорядках. Вся разница заключалась в том, что революционеры эту стихию призывали в со­трудники своему делу разрушения, а правительство к ней обраща­лось с словами вразумления, чтобы привлечь эту молодежь на свою сторону; но оба соединялись воедино в признании, как я сказал, учащейся молодежи какою-то действующею в государстве стихиею! Такова была ошибка, сделанная тогда правительством. Слова увеща­ния должны и могли быть сказаны по адресу молодежи, но в классах учебных заведений их прямыми начальниками и воспитателями, и так же, как с детьми, должны были быть принимаемы меры дисцип­линарного взыскания за дурное поведение, с причислением всяких политических проступков к категории строго наказуемых детских ша­лостей, – но всенародно обращаться к учащейся молодежи от лица правительства прямо значило с нею считаться как с политическою фракциею общества.

Люди, строго судившие ошибку правительства, не ошиблись. Горь­кий опыт это немедленно доказал. Едва успело это воззвание прави­тельства к учащейся молодежи появиться, как разом начали вспыхи­вать мятежи во всех почти высших учебных заведениях России. Воз­звание правительства явилось как бы сигналом для общего движения в университетах, и ясно стало, что учащаяся молодежь именно пото­му, что она составляла массу детей, потому и бросилась в полити­ческие приключения, что почувствовала себя польщенною важным значением, ей приданным всенародно правительством; и так как от семей, где кричали «ура» и пили за здоровье Засулич, трудно было ожидать правильного воздействия на умы молодежи, то увлечение молодежи соблазнительною ролью политических преступников яви­лось и зажглось, как порох, от одной искры.

 

1878

 

Печатается по тексту:

Князь Мещерский. Воспоминания. – Захаров-Москва. – 2003.


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России".