Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№7, Июль 2013

КОНТЕКСТ

Николай Козин Вызов или ответ ислама?

 

Окончание. Начало в № 6, 2013

Исламский фундаментализм политически и идеологически небеспредпосылочен. Это радикальная форма ответа исламской цивилизации на вторжение в ее геополитические пределы западной цивилизации, вооруженной принципами глобального либерализма. Это своеобразная реакция защиты локальной цивилизации на попытку слома ее культурного и духовного идентитета, базовых структур национальной идентичности.

На эту сторону проблемы стоит обратить особое внимание. И чтобы она кому-то не показалась искусственно навязанной, стоит более подробно рассмотреть то, с чем в лице глобального либерализма, взнузданного идеей всемирной вестернизации, сталкивается исламский и не только исламский мир.

В самом деле, во что превращается принцип толерантности на острие процессов всемирной вестернизации? В проповедь невыносимой терпимости абсолютно ко всему, даже к тому, что разрушает саму терпимость, делает ее морально двусмысленной. Во что превращается плюрализм? В отстаивание права на существование абсолютно всего, даже того, что разрушает основы самого существования, – в полностью не креативный плюрализм, абсолютно безразличный к истине. И плюрализм, и толерантность, конечно же, существует для того, чтобы не дать в обиду свободу слова и мнений, но не для того, чтобы от имени свободы ложным словом и мнением заболтать и задушить истину. И первой ступенькой на этом пути становятся практики принуждения к ничем не ограниченному конформизму, рождающего такие формы социальной лояльности, в которых угнетается автономия и независимость личности.

Толерантность и плюрализм недопустимо трактовать, как безразличие и, тем более, как полное отсутствие иерархии в ценностях и самих ценностей. В таком качестве они становятся главными источниками ценностной дезориентации общества и в нем любого человека. Во что превращается демократия? В политический цинизм компрадорской олигархии и связанной с ней бюрократии, делающей гешефт на либеральной вседозволенности. Демократия превращается в очень усталую от самой себя демократию – усталую от демократической вседозволенности новых центров власти и собственности, а в итоге – и от своей беспомощности что-то реально изменить к лучшему не для эксклюзивного меньшинства, а для большинства населения.

Эта усталость демократии от самой себя всякий раз возникает там и тогда, где и когда демократия сводится не к делам, а к словам. Превращается, как писал еще Герцен, «в хитро придуманное средство перегонять в слова и бесконечные споры общественные потребности и энергическую способность действовать», замыкая себя на декларативных практиках, призванных скрыть истинные цели демократических процедур. А они в этом случае очевидны: с помощью демократических процедур устранить реальность самой демократии, саму необходимость просто считаться с народом, его насущными интересами. Демократия окончательно вырождается в пустое имя, которое дают народу для того, чтобы от его имени начать манипулировать его сознанием, а значит, и его интересами, и, самое печальное, его ценностями. В итоге ты, быть может, и говоришь все, что хочешь, но делаешь как раз именно то, что велят.

Не стоит тешить себя иллюзиями: демократия была, есть и останется тем феноменом, который порожден сущностью власти, и в таком, функциональном по отношении к власти качестве, адаптирует все смыслы свободы именно к власти со всеми вытекающими для сущности свободы последствиями. В этой связи можно говорить о двух способах, всего лишь двух способах прихода к власти и ее удержания методами свободы. Через ограничение свободы. И тогда господство через все формы прямого или косвенного насилия, включая сюда и внедрение в сознание человека таких идеологем, которые напрямую подчиняют сознание человека интересам власти. И через снятие со свободы всех оков, ее ограничивающих. И тогда господство через предоставление человеку всех форм свободы, с помощью которых он оттесняется от главных потоков свободы, затрагивающих интересы власти. Это мягкая форма отвлечения человека от отношений к власти за счет сосредоточения всех потоков его жизни на всем, что может дать свобода человеку, но за одним исключением – контроля над властью и саму власть.

Таким образом, способы властвования через ограничение свободы и через освобождение свободы все-таки остаются способами, какими власть выстраивает свои отношения с человеком. А потому и в том и в другом случаях именно власть оказывается первичной, а не свобода. Свобода остается средством в руках власти. Отсюда и манипулятивные свойства, которые придаются свободе от имени власти и для удержания власти. И весь вопрос после этого сводится к элементарному, но от этого к не менее фундаментальному – в чьих интересах существует и осуществляется власть? Какие экономические интересы и социальные ценности, и каких социальных слоев населения отстаиваются от имени демократии и от имени свободы? И здесь окончательно вскрывается главное: демократия и свобода не являются нейтральными по отношению к факту социально-стратификационного раскола общества. Они приобретают ту социальную сущность и тех слоев населения, интересы и ценности которых они отстаивают.

Во что превращается свобода? В свободу денег и обладающих властью кроить пространство жизни человека и общества по своему образу и подобию – по критериям абсолютного ценностного беспредела. Такая свобода вырождается в расширение сферы человеческого существования, ускользающей от духовно-нравственной цензуры и связанной с ней цензуры человеческой совести. Ибо, что такое совесть? Это последнее препятствие на пути к абсолютной свободе, препятствие почти не преодолимое для человека, поскольку после него надо будет преодолевать уже что-то в самой сущности человека. С чем же мы столкнулись в нашей современности?

С осуществлением от имени и во имя абсолютной свободы либеральными средствами радикальнейшей нейтрализации всей сферы ценностного бытия человека. Предпринимаются отчаянные попытки все превратить в свободу. Но там, где все становится свободой, неизбежно происходит этическое расшатывание духа – отрицаются нравственные пределы и ответственность личности, там свободы просто нет. Ведь человек, возжелавший иметь все и, соответственно, снять с себя все ограничения, хочет безумия. Одним из парадоксов свободы является утверждение ее абстрактных идеалов в ущерб конкретности условий ее существования и осуществимости. Это когда вера в абсолютную свободу начинает разрушать конкретность жизни во имя такой свободы, что создает ценностный вакуум, в который с легкостью проникают факторы жизни, несовместимые с существованием свободы.

В связи с этим стоит более критично оценить то мессианское упорство, с каким в общество внедряются идеи безудержной демократии и безмерной свободы, идеи, согласно которым ни демократии, ни свободы не бывает слишком много, что все их болезни лечатся еще большей демократией и еще большей свободой. «Средство от болезней демократии заключается в еще большей демократии» (Д. Дьюи). Если это и верно, то далеко не во всех случаях. Современная история триумфализма идей демократии и свободы полнится примерами, когда бесконечная демократизация демократии и освобождение свободы еще большей свободой чревата пугающими превращениями – разнузданностью демократии и свободы. И в таких своих качествах они приводят просто к охлократии, и это не самый худший исход безудержной демократизации демократии и освобождения свободы.

Происходит неизбежная и знаковая подмена главных смыслов демократии. Призванная, казалось бы, привести к власти большинство, демократия осваивается крикливым и хорошо организованным меньшинством и в итоге порождает власть меньшинства. Происходит перерождение общественно-государственного устройства, в котором начинают преобладать частные интересы многочисленных меньшинств над общими интересами большинства, и при последовательном отстаивании их интересов общество под внешне демократическими формами существования легко может скатиться к тирании.

И свобода не может освобождаться от сковывающих ее оков до бесконечности. Наступает момент, когда она превращается в источник анархии или все сжигающего нигилизма. И в таком своем качестве свобода становится тем, что не взращивает и защищает демократию, а тем, что ее репрессирует и уничтожает. Вот чем могут завершиться игры в демократию и свободу без границ, особенно тех, что заданы национальной культурой и ее моральными табу и императивами долженствования. Да, мораль требует принуждения и этим ограничивает свободу, но взамен дает возможность избежать еще большего зла и страданий. Чрезмерный избыток свободы неизбежно рождает чрезмерное насилие над моралью.

Наконец, чем завершается последовательный индивидуализм, прокламируемый от имени либерализма? Индивидуалистическим ниспровержением всего мира надындивидуальных сущностей, возникновением культуры ничем не ограниченного и агрессивного индивидуализма, в которой радикальная ломка моральных ценностей и общественных правил становится чуть ли не единственным правилом, основным видом культурно значимой деятельности. В этом индивидуалистическом угаре происходит и окончательное разложение человеческой свободы воли. Возжелав и достигнув свободы воли только для себя, человек, как правило, не может должным образом ею воспользоваться, вернее – способен ее использовать лишь для удовлетворения собственных прихотей и произвола. И тем самым неизбежно ущемляет и узурпирует свободу воли других людей.

Террор абсолютной свободы завершает себя больше, чем в блуждании в тумане и тупиках собственного «я» – в таком болезненном самососредоточении на своем «я», в котором теряется весь мир, и обесцениваются все его главные смыслы. Тем самым он устремлен к нечто еще более разрушительному – к сбрасыванию с себя всех форм зависимости от другого «я», а значит, и к бегству от морали. Ибо сама мораль возникает как акт зависимости одного человека от другого, поскольку именно зависимость, а не одна свобода делает меня нравственным существом

В конце концов, во что превращается идея и практика защиты прав человека? В боевой клич, призванный взламывать все базовые ценности национальной идентичности, в средство беспрецедентного давления на тех, кто пытается их сохранить. Права человека начинают интерпретироваться как свобода от любой преемственности и традиций, любых норм и учреждений – носителей ценностей национальной идентичности, если они только хоть в чем-то стесняют личность. Так происходит подрыв идентификационных основ бытия автохтонных наций. Ибо, чем менее развита идентификационная сфера нации, тем ниже ее ценностно-идеологическая сплоченность, тем больше пор и прорех в сознании и самосознании нации, через которые легко внедриться в ее ментальные структуры и от имени прав человека устроить погром в пантеоне национальных святынь – во всей иерархии национальных ценностей. В таком своем качестве борьба за права человека начинает притягивать к себе новые формы войны – идентификационной, с самыми тягчайшими последствиями для самих основ существования нации в истории. В итоге все это провоцирует ситуацию идентификационного хаоса и смутных времен в истории, «когда таяло вещество мозга и стачивались ткани сердца» (В. Розанов), а вслед за всем этим наступала аннигиляция самой истории.

Радикально либеральная трактовка прав человека никак не учитывает обязанностей и ответственности личности перед коллективными сущностями. С помощью нехитрых софистических ухищрений типа – государство для человека, а не человек для государства, общество для человека, а не человек для общества, – внешне призванных как будто бы отстоять самоценность личности в обществе перед диктатом социальных и государственных структур, достигаются, однако, совершенно другие результаты. В частности, торжествует апологетика крайних форм социал-дарвинизма, когда личность, вооруженная моралью рыночного успеха, начинает противопоставляться личности, вооруженной моралью коллективного долга. Результатом такого противопоставления становится освобождение личности от всех пут культурного и морального происхождения.

Если автономная личность, осваивая ценности личностных свобод, не совмещает их с высоким нравственным этосом, то в итоге получит распространение то, что сведет на нет все завоевания свободы свободной личности. Свобода невозможна в условиях анархии и ценностного беспредела. Личность становится воистину свободной, но не в смысле функционирования по законам гуманистической аскезы, своей национальной истории и культуры, а как раз в другом смысле – освобождения себя от любых обязательств перед нацией, ее историей и культурой, от всех личностных ограничений. Общества незаметно для себя втягивается в процесс развития на условиях личностного тоталитаризма.

Ведь тоталитаризм – это не только посягательство на неотчуждаемые права человека, но еще и беззастенчивое бряцание оружием ценностного беспредела, навязывание новым либеральным интеллектуальным авангардом обществу умозрительных проектов его осчастливливания от имени нового «всепобеждающего учения», призванного заменить собой исторический опыт и здравый смысл нации, просто сложившиеся исторические реальности. Либеральный тоталитаризм – это и неспособность почувствовать исторические, культурные и духовные пределы либерализма и либерализации страны, нации, истории. Это и непонимание того, что с определенного момента возрастание нейтральности духовно-аксиологического пространства ведет не к возрастанию свободы, а к ее угнетению и в той самой мере, в какой свобода становится чуть ли не главным средством угнетения морали.

И это чревато нечто большим, чем только угнетением свободы и морали в истории, это грозит основам существования самой истории. Если опереться на опыт истории, то в строго этическом смысле, а это самые глубокие причины, приводящие к гибели локальные цивилизации, есть два фактора морального происхождения, играющие особую роль в тех разрушительных процессах, которые неизбежно ставят их на грань существования в истории. Именно деградация моральных устоев локальной цивилизации делает ее деградацию окончательно необратимой.

Первый фактор – это извращение основных добродетелей, которыми человеческая душа не только живет, но и спасается. Социальные и ментальные механизмы такого извращения могут принимать самые различные формы. Применительно к современности – это внедрение средствами либеральной теории и практики в общество принципов уравнивающего плюрализма и безбрежной толерантности. В первом случае речь идет о наглом презрении к истине, добру, справедливости – к самому факту присутствия абсолютного в истории и душе человека. Утверждается нечто невообразимое, но, несмотря на это, однако утверждается: что в пространстве последовательной плюральности все истины, все ценности, все идеалы принципиально равноценны. И нигде – ни на земле, ни на небе, ни в душе человека не существует той инстанции, способной иерархизировать мир и в нем указать на абсолютные начала истины, добра, справедливости.

Все это находится в пространстве абсолютного произвола моего «я», и только оно и всякий раз ситуативно по-новому способно определить для меня, а значит, и для всего остального мира, что есть истина, добро, справедливость. Если все равно всему, то именно поэтому все равно значимо и равно безразлично в своем значении. А чтобы избежать в такой ситуации неизбежной войны всех против всех, либеральный разум стоит перед искушением безбрежной толерантности – проповеди стоической терпимости абсолютно ко всему, невообразимо усиленной семантической и вербальной корректностью. Даже в слове человеку отказано в восстании против абсурда внеиерархического мировосприятия. Даже оно преследуемо и презираемо, если только посягает на свободу самоопределения моего «я», даже если оно есть самоопределение во зле и во имя утверждения зла.

Второй фактор, с позиций извращенной моральности посягающий на моральные устои локальной цивилизации, связан с параличом сознания и воли противодействия всякому злу. Безусловно, мир погибнет от отсутствия сострадательности, но в неизмеримо большей степени от отсутствия избирательности в сострадательности. Эмоционально аффектированная добродетель, пронизанная той искренней наивностью, что добро само по себе есть всепобеждающая сила, отказывается служить идее добра всяким проявлением силы, направленной против зла, и тем самым предает саму идею добра. Она предает ее и от имени идеи свободы, которая якобы должна стать абсолютной и в этом своем статусе абсолютно свободной от любых ограничений и посягательств насилия по отношению к своей сущности. Ибо всякое иное отношение к свободе будет угнетать ее сущность. Но так ли это?

Ведь ненасильствующая свобода раскрепощает самую страшную разновидность свободы – свободу во зле. Каждый несет в себе свое зло. И наш нравственный долг состоит не в том, чтобы выпустить его на свободу, а в том, чтобы победить его в самом себе. Уже в самом человеке существует много такого, что очеловечивается только через боль, страдания и насилие над всем, что ему сопротивляется. В этом смысле не сопротивляться злу силою, значит, предать сами источники добра, этой силой возрождаемой и защищаемой. Духовный опыт человечества свидетельствует, по словам И.Ильина,  и о том, «что несопротивляющийся злу не сопротивляется ему постольку, поскольку он сам уже зол, поскольку он внутренно принял его и стал им». Всякое терпение к отклонениям оборачивается их покровительством.

Таким образом, изложенное не оставляет сомнений в главном – в чем сущность того цивилизационного вызова Запада, с которым столкнулся исламский мир на рубеже XX – XXI веков. Это вызов именно Запада, а не исламского мира. И его суть заключается в том, чтобы под завесой либеральных лозунгов демократии и свободы осуществить, если и не слом, то далеко идущую эрозию исламского культурного и духовного идентитета в современном мире. Речь идет о навязывании глубокой идентификационной мутации исламскому миру, от которого требуется непосильная жертва: во имя ценностей либерализма отказаться от базовых структур своей исторической, культурной и духовной идентичности – политическое кредо поставить впереди культуры и религии.

Но политическое кредо, создавая политическую идентичность, не создает национальной, которая подпитывается источниками более глубокого, чем политика, происхождения. Кроме того, нет универсальных политических ценностей и стандартов поведения, в равной мере эффективных во всех локально-цивилизационных регионах Земли. Скажем больше, нет даже универсальных стандартов для определения хорошего и дурного, помимо тех, что сама культура объявляет для себя нормой и правом. В этом смысле культура и религия всегда первичны по отношению к политике, образуя базовый контур идентичности любой локальной цивилизации, любого общества и в нем любого человека.

Есть еще один вызов, перед необходимостью поиска ответа на который стоит современный исламский мир. Это вызов не Запада, а современности, и он является вызовом Запада лишь в той связи, в какой именно западная цивилизация стала олицетворением современности, всех ее основных достижений и потенциалов развития. Речь идет об овладении исламской цивилизацией модернизационными ресурсами современности – и идейными, и экономическими, и социальными, и технологическими. И судя по промежуточным итогам исторического развития исламского мира, начиная с современной НТР и перехода человечества в постиндустриальную стадию исторического развития, у исламской цивилизации на этом пути возникли свои и весьма не простые проблемы.

Во всяком случае, она не стала во главе модернизационных процессов современности, явным лидером человечества ни в одной из исторически значимых сфер человеческой жизнедеятельности. И это требует своего объяснения: почему у исламской цивилизации возникли сложности при овладении модернизационным потенциалом современности? Они многое объясняют в современных противоречиях между западной и исламской цивилизациями. Но их источником является непосредственно уже не Запад, а сам исламский мир, те сложности, которые он испытывает при попытках встроиться в модернизационные процессы современности.

Их характерной особенностью стало весьма специфическое сочетание процессов вестернизации – ассимиляции элементов западной культуры, социально-политических и идеологических стандартов жизни, с процессами, собственно, самой модернизации – усвоения технологии прорыва с помощью современной науки и техники к новому уровню в развитии производительных сил общества и на этой основе к новым стадиям экономического роста. При этом как бы ни сочетались процессы вестернизации и модернизации в современной истории, модернизация, в любом случае, содержит выраженную западную составляющую. И это закономерно, ибо любые модернизационные процессы современности несут в себе западный вектор развития, соотносят себя с ним, есть процессы неизбежного заимствования исторического опыта Запада, как региона наиболее продвинутого с точки зрения осуществления целей и задач формационного прогресса человечества.

Все это следует иметь в виду, когда речь заходит о модернизационных процессах в исламских регионах. Ибо именно в них наиболее болезненно переживается вестернизационная составляющая модернизационных процессов современности. Исламский мир достаточно упорно, а в некоторых случаях и весьма успешно сопротивляется вестернизации. Но это, за редким исключением, не сочетается с успехами в модернизации. Отказ от вестернизационной составляющей, увы, как правило, завершается сложностями в овладении модернизационным потенциалом современности. И в чем причина этого?

В ряду прочих причин стоит обратить внимание на одну, которую можно отнести к разряду главных. Исламский мир в своем историческом движении к современности не пережил тех революций в секуляризации человеческого сознания, через которые прошла западная часть человечества. В истории исламского мира не было событий, соотносимых по своему масштабу и последствиям с европейским Возрождением, Реформацией и Просвещением. Ведь Запад стал Западом именно благодаря этому ряду событий и связанных с ними политических революций и идеологических переворотов. Правда, исламский мир – это не мир Запада, а потому уже только поэтому не может слепо повторить события и логику западного исторического развития. Но речь в данном случае идет о другом.

По всей видимости, трудно войти в современность, в его модернизационные процессы, не пройдя через акты секуляризации человеческого сознания. Ведь глубинную суть всех переворотов Запада, начиная с Возрождения, составили именно акты секуляризации сознания. Они не должны и не могут повторить европейские, но они должны быть, состояться, их сущность с необходимостью надо пережить для того, чтобы овладеть принципами и методами модернизационных прорывов в современность, в новое измерение истории. Думается, такова природа современного постиндустриализма – новой исторической стадии в развитии отношений человека с природой и со своей собственной сущностью.

Ибо с чего начинается «современность», тот тип рациональности, который сформировал современного человека и продолжает нас творить? С секуляризации человеческого сознания. Как только человек освободился от веры в акт творения, в истины откровения и вечного проклятия, он оказался предоставлен самому себе, зависим только от самого себя. Это стало исходной точкой, положившей начало новому человеку, сформировавшей новый взгляд на человека как на феномен, если и способный существовать, то в виде вечно незавершенного проекта, ключи от которого на этот раз оказались в его собственных руках. Человек стал свободнее, причем в главном своем измерении – в основах своего сознания. Он осознал, что призван к тому, чтобы творить себя сам. Вот почему, если жизнь человека – это борьба, то главный вектор этой борьбы не внешний, а внутренний: борьба с самим собой.

Человек есть то, что есть его мысль, воля и действие. И в этих своих базовых свойствах он уже не зависит от Бога, и формы его творческой активности не выступают простым следствием предопределения. Это породило онтологическое по своей глубине одиночество человека в мире, с которым он до сих пор не встречался. Но одновременно с этим породило в человеке новые формы ответственности и новые степени свободы – новое предназначение человека в мире: быть сотворцом этого мира, встать вровень со всем, что есть в этом мире, с самой его субстанциальностью. В пределе человек нигде и никогда не может быть абсолютно одиноким, ибо всегда и везде он живет еще и с самим собой – либо в союзе, либо в борьбе, но для полной гармонии и в том, и в другом случае необходимо присутствие другого.

Наука, технологии, социальные и политические принципы, идеологические ценности новой исторической стадии в развитии человечества таковы, что их освоение, а, тем более, дальнейшее развитие может быть осуществлено только человеком и обществом, достигшими новых состояний свободы. Ибо несвобода усиливает свое присутствие еще и там, где человек начинает терпеть немалый ущерб не только в чувстве собственного достоинства, но и собственной одаренности. Свобода, в ряду прочего, – это еще и та совокупность условий и факторов, необходимых для овладения своими способностями, а значит, и для овладения сущностью собственного «я». Так было всегда в человеческой истории. Свобода в ее новых измерениях становится главным средством для развития и появления нового человека, способного осуществить прорыв в новое измерение истории, с новыми состояниями свободы, раскрывающими для человека и его истории новые горизонты развития. И в этих горизонтах новых возможностей для своего развития один из главных источников человеческой свободы обретается человеком там и тогда, где и когда он обретает новые степени свободы противостоять зависимости от собственной ограниченности, одержать новые победы над недостатками своей природы.

Таким образом, исламский мир стоит перед необходимостью поиска ответов на принципиальные вызовы логике своей исторической судьбы. С одной стороны, ему предстоит отбить жесткую атаку культурно и духовно нивелирующей вестернизации, а с другой – сформулировать свое понимание современности, выработать свои средства для освоения модернизационного потенциала современности. И уже очевидно, что этот ответ будет по-разному, в разных экономических, социальных и политических терминах сформулирован в разных регионах исламской умы. У Малайзии это будет один ответ, Иран явно формирует другой, у Египта – третий. Но в любом случае, исламский мир находится на одном из самых переломных этапов в своей истории. И от того, какие решения будут сейчас приняты, зависит слишком многое – судьба не только исламского мира, но и всего человечества.

Саратов

КОЗИН Николай Григорьевич,
профессор кафедры философии Саратовской
государственной академии права,
доктор философских наук


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России".