Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№1, Январь 2016

ПРЯМАЯ РЕЧЬ

Антон ИЛЬИН, Александр НЕКЛЕССА
Русская идентичность. Дорога жизни

 

Сегодня у нас в гостях Александр Иванович Неклесса, руководитель группы «ИНТЕЛРОС — Интеллектуальная Россия», председатель Комиссии по культурным и социальным проблемам глобализации, член бюро Научного совета «История мировой культуры» при Президиуме Российской академии наук. На самом деле представлять Александра Ивановича можно долго. Я обозначил только то, что имеет отношение к теме сегодняшнего разговора. Добрый день, Александр Иванович!

— Здравствуйте, Антон Евгеньевич!

В руках я держу сборник «Русская идентичность. Дорога жизни»1, который несколько лет назад вышел вашими трудами и трудами ваших соратников. К сожалению, не всеми он был прочитан, кому, может быть, стоило его прочитать. Называется он «Русская идентичность…», и сегодня мы с вами поговорим о русской идентичности. В последние годы слышим, что Русский мир — это пространство полисемантичное, мультикультурное, многоконфессиональное и даже многоязыковое. Все это приводит нас к проблеме идентичности. Но понятие это не раскрыто, и в сборнике вы открываете, на мой взгляд, какие-то важные пласты того, чем является идентичность в современно мире. У нас любят часто употреблять это слово с приставкой «цивилизационная», хотя на самом деле эта приставка совершенно необязательна, потому что идентичность имеет несколько значений. В том числе цивилизационная, но не только. И мне бы хотелось, чтобы вы ввели нас в эту проблематику, может даже отчасти провокационно.


— Спасибо. Добрые слова, как говорится, и кошке приятны. Тема же разговора, на мой взгляд, актуальна. Но потребуется введение, и, возможно, вы правы — если не вполне провокативное, то все же и не вполне традиционное.
В конечном счете, турбулентности — политические, экономические, прочие — это отражение той удивительной, драматичной ситуации, которая складывается на планете. Что именно произошло в конце прошлого века, когда менявшийся на глазах мир мы стали осознавать и называть «глобальным»? И что еще произойдет? Ведь трансформация планеты людей в некое новое качество лишь начинается. Мир — у приоткрытых ворот, а человечество, думается, в очередной раз переписывает, причем существенно, золотую формулу мироустройства. Под единой цивилизационной оболочкой сегодня оказались различные культуры, мировоззрения, политики — весь калейдоскоп антропологического космоса. Вот только персонажи этой многоликой вселенной ведомы и увлекаемы весьма разными миражами. И новая глава может быть вписана в книгу нашей с вами жизни огненными рунами…

До последнего времени была и есть Вестфальская модель, но, очевидно, уже не только она.


— Да, это так, модель сегодня в кризисе. Можно даже услышать, что национальное государство прекращает существование, исчезает. Я бы все-таки уточнил: не исчезает, продолжает существовать, национальные государства в каких-то ситуациях даже укрепляются…


— Совершенно верно, перестают быть исключительными субъектами внешнеполитического взаимодействия. Видимо, со временем перестанут быть и доминантным типом политической организации общества. Мироустройство становится слоистым, как торт «Наполеон». Сейчас много говорят о мультиполярном мире, но мир не столько мультиполярный, сколько мультиуровневый.

Да, конечно, есть же теперь субнациональный, наднациональный уровень, а еще — наднациональный уровень интеграционных объединений, транснациональных общностей. Я правильно понимаю?

— Да. И это хороший перечень. Можно добавить, что многоуровневость не исчерпывается множественностью уже существующих акторов. Есть новые персонажи, и еще остается некоторая не отрефлексированная инакость, в сущности, неопределенность. Феномены новой эпохи пребывают в становлении: мы их осознаем и предполагаем, но, будучи реализованы, они обгоняют наши о них представления. Мы ожидаем изменений в героях и ситуациях, а меняются сюжет, текст и язык. Я бы привел как аналог ускоренную смену форматов в виртуальном мире, но не в значении компьютерной реальности, а…

Виртуальный означает, по идее, истинный. Не фантазийный, а истинный.


— Вы правы, существующий здесь и сейчас. Нынешний мир также виртуален в этом, изначальном смысле лексемы: он фактический, экзистенциальный, подвижный. Существующий, но не вполне опознанный. Энигматичный, рождающий новые формы и сочетания. Некоторые типы организаций мы привыкли воспринимать как реальность. Мы продолжаем ими мыслить мир, но как факт не всегда их вполне видим, хотя и несем в сознании, но уже не вполне ощущаем. В то же время, наблюдая, чувствуя, сканируя горизонт, отмечаем пришествие иных реалий. Вот такая почти конспирология возникает…
Расскажите о характере этого явления.


— На самом деле тут конспирологии нет. Замечу «на полях», если слово conspiracy — заговор («совместное дыхание»), заменим на более привычное — проект («проактивность»), то многое встает на место. И корпоративная секретность, и проектность — в том смысле, что это нечто инновационное, как правило, не вполне внятное. Созданные цивилизацией методологии и технологии позволяют сообществам быстро, эффективно реализовывать замыслы, а попытками спроектировать, освоить и заселить многоэтажность будущего занято сегодня великое множество персонажей и корпораций. Заговоры проектантов — данность и тривиальность в изменчивой, динамичной вселенной, а конспирологический синдром — следствие испуганного осознания неконтролируемых субъектом изменений. Тем более масштабных и не слишком внятных.


Сегодняшний мир — кузница универсальной реорганизации и полигон глобальной экспансии — уже не первый год живет в предвкушении неизбежных коллизий. Но, боюсь, обзор конкурирующих версий футур-истории и образов будущего может поглотить все время беседы. Разговор у нас мыслится, в общем-то, о другом: об активах и путях удержания внятности в водовороте перемен, сохранении субъектности, деятельном соприсутствии в драматичной вселенной — ведь, в конечном счете, именно так проявляется сила или слабость национальной идентичности. Когда мы рассматриваем сложно организованное общество... Я бы, кстати, обратил внимание на понятие «сложно организованное». Если характеризовать новый мир одним словом, так же, как прошлые статусы: доиндустриальный, индустриальный, то я бы определил его как сложный мир. Но сложно организованное человечество не представляет очевидной, полностью осознаваемой целостности. А то, что не осознается — мистифицируется…


Общество фрагментировано?


— И пребывает в становлении и смешении. Количество акторов растет: мировые регулирующие органы, страны системы, государства-корпорации, геоэкономические констелляции, различного рода субсидиарности, слабо формализованные, но влиятельные сообщества2… Традиционные персонажи также усложняются. Возьмем, чтобы далеко не ходить за примерами, Соединенные Штаты Америки. У нас любят соотносить с ними постсовременные реалии. Так вот, когда в профессиональной среде заходит разговор о США, то нередко возникает вопрос: какую именно субъектность, какой аспект Америки имеется в виду? Соединенные Штаты сегодня — непростая система, «глобус Америка».

Это не только Вашингтон — федеральное правительство или же сумма «объединенных государств» — штатов (states). Это также влиятельные организмы различного толка, институты и корпорации, деятельность которых выходит за пределы национальной территории, сдвинута в направлении будущего и вовне. Вообще, порой создается впечатление, что стимул американской «культурной археологии» находится в землях не прошлого, а будущего.


В палитре персонажей — глобальные экономические и неэкономические акторы, лоббисты и проводники устремлений, обеспечивающие логистику цивилизации, интеллектуальные центры, другие субъекты политического, политэкономического, культурного действия, не ограниченные в своих проявлениях территорией страны. Очерчивая дальние рубежи жизненных интересов, они нередко рассматривают мир как полигон и пространство реализации.
Стремясь выжить в эпоху перемен, ригидные структуры умножают и развивают охранительные механизмы, в то время как высокоадаптивные организмы делают ставку на самоорганизацию. При резком возрастании скорости, серьезном умножении факторов самоорганизация все успешнее конкурирует с управлением. Процессы, разворачивающиеся в быстро усложняющейся среде, требуют качественного обновления методов анализа и действия. Поколение технологий, настроенных на управление сложной мобильностью, претендует на достижение позитивных эффектов даже в ситуациях критической неопределенности, а в перспективе — на продуцирование из возникающих турбулентностей желаемых форм организации.


Хватает ли нам проектности в современном Русском мире? Что с проектностью?


— Вот об этом, собственно, и речь — о методах активного представления будущего, а заодно неочевидным пока образом проклевывается тема идентичности, тесно сопряженная с ролью социокультурных энергий в архитектуре будущего. Потому что понятие Русского мира…


Русский мир — это данность или заданность хотя бы?


— Это комплексное социокультурное пространство, которое имеет цивилизационные основания. Русский/руський мир, русская идентичность — своеобразие, которое объективно существует и признано как таковое в мире. Приведу в доказательство тезиса пример, правда, на бытовом уровне. Независимо от этнического происхождения люди, которые родились и жили в данной среде, оказавшись за рубежом, внешним миром именуются «русские» невзирая на их этнический статус.


Потому что Русью пахнет.


— Да, очевидно их культурное своеобразие. Эта специфичность, но уже в высоком регистре, полноте оригинальных, сильных проявлений и является социокультурным капиталом. Культура — культивация дикого поля, выкорчевывание плевел, ожидание урожая. Образование — воплощение тоски по истинному образу, формирование из податливой телесности глины подобия совершенного существа.
Существует ряд методов анализа и планирования в планетарном масштабе, соединяющих тот или иной универсальный (категориальный) аспект практики с субъектной его композицией (архитектоникой). Глобальный охват ранее обозначался как географический, подарив данным дисциплинированным рассуждениям приставку гео-. В России до сих пор популярна такая пропись анализа и расчета, как геополитика, доминирует она в российских средствах массовой информации и в профессиональной литературе. Но сегодня геополитические толкования представляют все же историческое прошлое.


Государство — не территория, а люди, сообщество (nation), система деятельных взаимосвязей, внутренних и внешних. Актуализация тезиса означает, что в универсальной топике мироустройства мы переходим от территориально-политических схем (в смысле государственного владения или иной формы властного контроля над территорией) к более актуальным и результативным, прежде всего — геоэкономическим. Тут другая картография, топография, криптография со своими координатами, топикой, где оперируют проекциями штабной экономики, высоких технологий, промышленной индустрии, природных ресурсов… Все имеет определенную географическую привязку. Есть и такое специфическое пространство, как серо-черная изнанка экономической практики. Финансы, технологии, ресурсы, изделия, услуги, люди движутся по сложно организованным композициям в этом глобальном геоэкономическом лабиринте.

То есть многообразие мира — это не только геополитическая многополярность, но также различные геоэкономические пространства, различные цивилизационные полюса?


— Сегодня геоэкономическое мировидение лидирует, однако в битве за будущее выигрывает тот, кто, во-первых, живет не прошлым, а во-вторых, не ограничил свое мировидение настоящим. Мир постоянно обновляется, и по мере осознания направления перемен исследователи постигают (проектируют) следующий уровень социальной картографии, с которым связано редко употребляемое слово преадаптация. В историческом соревновании лидирует тот, кто осваивает пространства, актуальность которых лишь намечается, видит то, чего не видят другие. В экономической практике это хорошо понимают: открыв новую потребительскую нишу, даже не слишком эффективный хозяйственник какое-то время будет в выигрыше, получая инновационную ренту, то есть сверхприбыль.


Перспективный метод социальных исследований, позволяющий анализировать, прогнозировать и проектировать текущие и будущие перемены — геокультура. Она усложняет пространственный дескрипт, добавляя дополнительное измерение, фиксирующее иерархию, распределение и динамику центров социокультурной гравитации. Человеческий космос состоит из множества культур-галактик: мир европейский, китайский, арабский… И в этом же ряду — русский мир. Социокультурная гравитация — энергия культуры, притягивающая людей, пробуждающая желание быть частью мира, который вызвал симпатию. Сюда устремляются люди по политическим, экономическим, социальным, культурным побуждениям — причем последние резоны создают наиболее крепкие узы. И все это приобрело актуальность именно в подвижном социуме со свободным, быстрым перемещением людей и идей.


Тема социокультурной конкуренции властно прописалась в текущей мировой повестке. В качестве примера сошлюсь на взрывной рост притягательности исламской культуры, которая сегодня привлекает и инкорпорирует обитателей иных культурных миров, перемещая их в распределенное по планете множество исламской ойкумены. А моделью для сборки футуристичной архитектуры общества может послужить конструкция социальных сетей.
Русская культура, русская оригинальность, подобно другим мирам, поставлена перед императивом мобилизации и предъявления своих нематериальных активов: геокультурная метрика мировой арены выстраивает иерархию соперничающих галактик по гамбургскому счету. К сожалению, в российской практике социокультурное развитие толкуется утилитарно, ему не придается должного значения, пальма же первенства принадлежит геополитическому прочтению реальности и также, но в меньшей степени, геоэкономическому.


Ограничивается ли эволюция геостратегических дисциплин тремя данными изводами? Думаю, имеется еще один аспект, который все более важен для корректного опознания ландшафта постсовременности — геоантропология. Концепт мыслится как связанный с анализом распределения и перераспределения человеческих ресурсов на планете с учетом их качественных характеристик. Ключевой фактор — наличие критической суммы лиц, способных эффективно познавать, управлять, действовать.


Возможно, даже являющихся носителями множественной идентичности.


— Это усугубляет проблему притяжения и конкуренции, обостряя вопрос выбора и удержания. В любом случае идентичность — полифоничный ресурс, имеющий лейтмотив, обертоны, синкопы, модификации, так что вокруг него возникает много сопутствующих обстоятельств.


— В том числе и язык.


— Культурная идентичность глубже языковой. Утратив язык, люди могут сохранить идентичность. Помимо национального языка существует язык культуры. Речь отражает дух нации и эпохи, а перманентно обновляемая реальность редактирует темперамент и слог. Россия же, поставленная перед императивом обновления, пребывает в стратегической рассеянности. Она силится что-то сказать себе и миру, однако, кажется, утратила внятный язык — рассуждения, предлагаемые в лукавой семантике с привкусом подзаборной лексики, ведут к коррупции речи. В замкнутой среде сказывается дефицит тем и голосов, речь демонстрирует ветхие фигуры и двусмысленные понятия, провоцирует низкий штиль.


Мы вливаем молодое вино в старые мехи, и вино протекает, а мехи рвутся.


— Совершенно верно. И на поверку выходит — вокруг те же старые конструкции, регламенты, наречия, лишь перелицованные, прошедшие конъюнктурный, стилистический, интонационный апгрейд. Понимая, что мехи ветхие — что делать? Вне подлинности и свободы рабочий контакт/контракт с реальностью сомнителен. Совокупный мозг нации, отлученный от дел, низводится к бессильному рассуждению, он отгородился от самостояния при трудностях перевода и освоении новизны. Кажется, если отыщет новые соответствия, точные образы, категориальные формулы, то лишь на новый лад воспроизведет прежний, дурной сон. Но унижение талантов и слова не проходит бесследно, языковое, речевое, ментальное гетто может стать не менее губительным, чем поведенческий стереотип и железный занавес, и тогда новое «будет хуже прежнего».
Формально констатируя новизну, мы — шаг вперед, шаг назад — по сути толчемся в прошлом, используя в лучшем случае химеры с приставками пост- и анти-.


Ну, это некая апофатика. Апофатический подход, то есть это мы даем не положительное определение, а говорим о том, чем это явление не является.


— Антон Евгеньевич, тут уж я обращусь к вам как к отцу Антонию. Вы опять-таки правы по существу, хотя в данной ситуации все же просматривается скорее тенденция подправить, обновить, скажем так, «катафатический подход» в условиях пошатнувшегося положения вещей. Однако вы уловили центральную, на мой взгляд, проблему наших дней, и я предчувствую возможность развилки нашей беседы, шанс затронуть, сейчас или чуть позднее, различие мироустроительных программ, проистекающих из апофатического и катафатического мировидения. Другими словами, тему, тесно связанную с вопросом о методологии действия в сложном мире, где прежние схемы не работают.
Люди, если и не ищут идеал в прошлом, то мыслят будущее по его лекалам. Подсознательно, да и сознательно, мы воспринимаем нашу «эпоху перемен» как проход сквозь социальные нестроения к чему-то сбалансированному и устоявшемуся — подобному прежним конструкциям. Переход к новому мироустройству мыслится как путь к скорректированной, но привычной формуле бытия. Думаю, однако, ни к какой стабильности мы не перейдем, как не будет и уподобления прежним социоконструкциям. Приоткрылся новый тип жизнедеятельности — перманентно-подвижное существование3. Новый мир — это динамичное бытие с коротким циклом критического обновления, отсюда высокая роль культурной инициативы в творящейся на глазах вселенной. Мы также осознаем, что мир не исчерпывается прежней рациональностью, однако это не означает, что следует просто поменять рациональное на иррациональное, речь скорее идет о некой принципиальной новизне рацио и мышления, возникающих из данной коллизии. Иначе говоря, предстоит пройти не только сквозь социальную, но и сквозь антропологическую революцию4.


Но мы все равно говорим о том, как сделать так, чтобы люди потянулись к нашей социокультурной гравитации. Как раскрыть наше своеобразие так, чтобы оно действительно было проактивным актором в этом сложном мире. Потому что, например, меня иногда удивляют какие-то вещи. Да, мы говорим о русской идентичности, самобытности, но, тем не менее, уже века, чтобы определить эту идентичность, мы вглядываемся в кривое европейское зеркало и, исходя из того, что там видим, соответственно с нашими ожиданиями, фрустрациями, проекциями, мы даем разные ответы про нас самих. Что такое Россия? Это сверх-Европа? Или Россия — это догоняющая Европу, Россия — это Антиевропа или другая Европа, или вообще не Европа? И, пожалуйста, подставьте сюда фамилии, начиная со старца Филофея с его знаменитым тезисом, сюда же — Иван Грозный, Пётр Великий, Чаадаев, славянофилы, западники, евразийцы. Почему европейцы не определяют свою идентичность, вглядываясь в Россию? С обратной стороны в нас никто не вглядывается. Почему так происходит, почему мы не можем определить свою самобытность, исходя из каких-то архетипических вещей, а не из европейского зеркала? Давайте поговорим про наш полюс притяжения, про наш Русский мир, про нашу гравитацию. Что притягивает, а что не притягивает?


— Оглядываться и вглядываться в «европейское зеркало» привилось. Христианская цивилизация на русские земли пришла из Европы — византийской и иной. Однако органической частью Европы Россия не стала. Что же такое — Россия? Россия — это негативная диалектика Европы? Сравнивать ее с азиатскими царствами? Искать энигматичную тень отцовства? Кризис идентичности стал стимулом и путеводной звездой национальной рефлексии. Славянофилы, западники, евразийцы — размышления и споры, взыскание утрат и обретение надежд именно в данном ключе, значили для русской идеи и психеи больше, нежели иные течения мысли, подобные традиционным: социальным — консерватизм, национализм, либерализм — или художественным — классики, романтики и т. п., — столь характерным для Европы. В русской душе странным образом уживались два противоположных чувства: смирение блудного сына, его тоска по дому и горделивость законного наследника и владельца.


Попробуем дешифровать оригинал русской идентичности. На прямой вопрос, что же это такое, просто так не ответить, однако для раскрытия ее сути и сущности есть реперные точки. Гуманитарная археология — своего рода апокатастасис — путь к собственному оригиналу. Тут главное — не увлечься, соблюсти пропорции, не перейти грань. Потерянный ищет себя в лицах, невидимый — в зеркалах, для меня же одной из вешек служат строчки из стихотворения Максимилиана Волошина. В книге «Русская идентичность. Дорога жизни», которую вы, Антон Евгеньевич, любезно представили в начале беседы, в качестве эпиграфа к статье о русской идентичности я поставил две его строчки:


«Сотни лет мы шли навстречу вьюгам / с юга вдаль, на северо-восток». Некий вектор.


— В этих строчках зафиксированы два существенных тезиса. Во-первых, поэтическим слогом обозначено, что же такое Россия: Россия — это страна пути. Во-вторых, подчеркнута экстремальность ее исторического маршрута.


Даже Пётр Великий говорил, что Россия не страна, а часть света. А раз мы часть света, значит, мы можем определить себя через движение, через путь.


— Русь, а затем и Россия так и были со-организованы — посредством пути, путепроводов: речных и сухопутных. Наиболее известен путь «из варяг в греки», но он не единственный.


Был еще Великий Новгород, колонизация новгородская, которая шла по водным артериям.


— Совершенно верно, крупнейшее по территории государство, торговая республика «Государь Великий Новгород», со стороны моря примыкавшая к Ганзейскому союзу — разветвленному морскому путепроводу. А по Ледовитому морю — Гиперборейскому океану, каботажным путем и по суше, образуя «соболиный тракт». Ее территория уходила за Уральский хребет вплоть до «Златокипящей Мангазеи» и дальше. Северный морской и речной путепровод делился на трассы, «морские ходы» поморов — Грумантский, Мангазейский, Новоземельский и Енисейский. Посредством же поволочья, через озерно-речную систему протянулась торговая нить к Поволжью, образуя уже по Волге с выходом к Хвалынскому (Каспийскому) морю — Великий серебряный путь, который влиял не только на российскую историю.


Следует, наверное, упомянуть ветви и радиации, идущие от Великого шелкового пути. Отчасти в ином формате воссозданного значительно позднее в виде Великого Сибирского пути — Транссибирской магистрали и Закаспийской железной дороги, достигавшей Ферганской долины5.


И может быть, исходя из драматичного сопряжения русской судьбы с энергией степи, определим эту беспокойную доминанту как слияние в российской широте русской и кочевнической стихий, реализацию грез о «последнем море». Вспомним попутно и мечту о преодолении евразийской континентальной судьбы, отразившуюся в кратком опыте прочтения России как «вселенской океанической державы». Эта ветвь российского исторического древа не принесла плода, лишь намекнув на иные возможности и горизонты, связанные с освоением Русской Америки (Славороссии), но не только, о чем напоминают остатки Елизаветинской крепости на одном из Сандвичевых (Гавайских) островов, торговые фактории в Нанкине и теплых морях, дальние плавания, приведшие к открытию Антарктиды.


Россия и Запад состыковались через восток, по сути, дальний, да?


— Здесь я бы обратил внимание даже не на географические ориентиры — запад, восток, а на специфику государств континентальных и океанических. Потому что особенности русской истории во многом связаны с тем, что Россия — это континентальная страна, которая не имела полноценного выхода к океану, так как не обладала океаническими незамерзающими портами.


Другими словами, мы являлись классическим Хартлэндом в геополитике, срединным таким пространством.


— Да, и Лэндом, и Хартлэндом, и Теллурией, хотя к современному статусу геополитики, как и ряду ее положений, я отношусь скептически. «Кто владеет Конго, владеет Африкой», «кто владеет Хартлэндом (центром Евразии), владеет миром». Очевидна несостоятельность подобных утверждений. Но физические, территориальные конфигурации и географические/климатические характеристики играли существенную роль. Исторически есть два модуса организации политики, экономики, культуры в основе которых лежат два типа территорий: континентальные и морские. И такое разделение вполне обосновано.


То есть до какого-то момента мы были континентальной державой.


— Континентальной державой были и остались, хотя в наше время, с развитием транспорта и коммуникации, это уже не столь важно. Дело в том, что геополитическая континентальность — это не только отсутствие прямого выхода к морю, но также выхода к незамерзающим портам с открытым доступом к мировому океану, то есть ограничение непрерывных океанических коммуникаций. Береговая линия Северного Ледовитого океана и даже освоение со временем, фактически к концу существования империи, Тихоокеанского побережья, не решали этой задачи, а морского — Балтийского и Черноморского — лишь отчасти.


Исторически континентальное общество — общество финансово бедное и скорее сельскохозяйственное (дважды бедное, когда земля и климат для этого не слишком приспособлены), поскольку тут не может интенсивно развиваться промышленность: велики накладные расходы и, главное, сужены торговые, экспортные возможности. Кроме того, приходится производить широкий, но не слишком выгодный ассортимент изделий для собственного потребления, себестоимость которых конкурентоспособна лишь в данном месте, да и то не всегда. Положение спасали торговые амортизаторы — таможенные и иные барьеры, еще больше замедлявшие товарообмен с внешним миром. Отсюда финансовые проблемы, тяготение к трофейной экономике, особо тяжелое положение населения, что сказывалось на формировании психологии «слуги империи»: бегство — версия пути; коллективное бегство — подобие экспансии. А в дальнейшем отозвалось в подспудно накопленной тектонической силе антиимперской, антиколониальной революции в сердце метрополии.


Деспотии, как правило, континентальные организмы, склонные к поступательной экспансии, которые формировали свой тип населения. Общество же морское, океаническое развивает интенсивное производство, поскольку в условиях прямого доступа к мировым коммуникациям и дешевого к мировым ресурсам — распределенным по миру колониям — может производить много однотипной выгодной продукции, что ведет к существенному ее удешевлению, достаточно высоким объемам и скорости оборота. История России — во многом это история борьбы за выход к морским, океаническим рубежам.


Итак, в своем основании Россия — страна пути, другая ее особенность — экстремальность маршрута: «с юга вдаль на северо-восток». Россия — северная страна, изначальный вектор движения которой, достигнутые рубежи, обрываются в слабозаселенных землях на крайнем севере, где нет иных империй и государств, кроме царства Зимы. Климат, география, судьба — основные здесь оппоненты, бесчувственные враги, с которыми ведется непрерывная тяжба. Это удел людей пути, уходящих из-под ярма, избравших дороги с юга на север, тяготы и трансгрессию экзистенции в то время, когда многие шли с севера на юг. Особенность выбора, континентальное безбрежье, перманентное противостояние с природой и роком, незападный исторический опыт, определяет психологический тип и социальный модус. Зима меж тем смиряла жар беглой героики, по-своему приучая к лишениям и терпению.


Конечно, сыграло роль еще одно пограничье — край, рубеж христианской культуры на околице нехристианской Азии. Непосредственные контакты с чрезвычайным разнообразием культур и народов на общем континенте, прямые сочетания, включавшие частью или поголовно эти народы в национальный текст и контекст, приучали к встрече и со-бытию с инакостью, принуждали к перепрочтению судьбы и толкованию ценностей мировидения. Что было чревато персональными и социальными испытаниями.


Можете перечислить некоторые характеристики людей пути?


— Ну что же, давайте, попробуем реконструировать характерные черты популяции: интенсивность внутренней жизни, ее доминирование над внешней коммуникацией при ограниченности социальных связей. Это люди-одиночки и мобильные трансграничные отряды на огромной территории, сопротивляющиеся обстоятельствам непреодолимой (природной) силы. Нам хорошо известны военные действия при продвижении на западных и южных рубежах страны, а этот маршрут — «на северо-восток» — известен скорее в образах, нежели фактах, усвоен, так сказать, метафорически, как не слишком внятная, легендарная история. Жизнь, которая требует максимальных усилий, ставит в экстремальные положения, ситуации отчаянного выбора — «каждый день как последний», развивает пренебрежение, если не презренье, к обыденной размеренности. Нет разницы между боевыми действиями и отдыхом, жизнь как «вечный бой, покой нам только снится» — эти энергии пронизывают русскую культуру…


Европейские государства находятся в окружении других стран, зажаты высокой плотностью населения, а социальные коммуникации интенсивны как внутри, так и вовне. Европейские конфигурации складываются в договорном и династическом континууме как баланс сил и интересов, где устойчиво перераспределяются владения и полномочия, действует частное и публичное право, а военные действия ведутся в соответствии с принятыми в Европе законами и правилами. Войны же на будущей российской территории, не разделенной морями на метрополию и колонизируемые земли, «гибридные» и беспощадные. Некая аналогия прослеживается, но лишь отчасти, с историей Америки.

Поступательное продвижение по континенту, строительство поселений, острогов (фортов) и крепостей, частно-государственные, казацко-армейские стычки и битвы с туземцами: сибирью, чукчами, черкесами, другими. И войны с внешними силами, но уж если на своей территории, то также с участием третьей стороны — «народной дубины». Николай I сформулировал своеобразие России весьма категорично: «Россия — страна не промышленная и не сельскохозяйственная. Мы держава военная».


Мы сейчас отметили несколько особенностей. Но скажите, преобладание внутренних коммуникаций над внешними, недостаток социальных связей — что из этого следует?


— Мы отметили еще экстремальность, этот настрой сам по себе может стать жизненной прописью, из чего следует и хлебниковское «степь отпоет», и развитие особого внутреннего мира — русская культура психологически многомерна. В произведениях важен не столько сюжет, сколько вопрошание к себе, судьбе и Творцу, то есть настоящая интрига может строиться вокруг вопля персонажа: «кто я, тварь дрожащая или право имею?», а судьба создателей сама становится произведением, нередко с трагически финалом.


И еще, возвращаясь к бегло упомянутому ранее. Существует два способа освоения бытия: апофатический и катафатический. Речь тут идет не о богословии, хотя, конечно, апофатика и катафатика — это богословские понятия относительно исследования Творца и творения. Что такое Творец, кем и чем является, кем и чем не является? Разница — познавать постигаемое через какие-то определения или как кожуру с плода снимать покровы, удерживая при этом суть: «Царство Божие силою берется, и употребляющие усилия восхищают его». Если удается удержать, то приходишь к некоторому постижению. Катафатический же подход — позитивный, не позитивистский, а именно позитивный, конструктивный подход — модус, по которому строился мир западной европейской культуры, культуры христианской, соединенной с наследием культуры античной6.


Современный мир, тесно связанный с европейским катафатическим прочтением христианских прописей, вызревал в полемике с античным наследием и во взаимодействии с городской коммунальной культурой. Прописи христианского мировидения, прочитанные Европой, создали «экспериментальную философию»: понимание истины как прерогативы Божественного разума стало обоснованием науки как естествоиспытания. Специфическую инновационную экономику как право, долг и потребность творческой персоны («умножение талантов»). Политический режим, который основан на признании прав личности, поскольку каждый человек — образ и подобие Божие («естественное право»). Однако нынешний кризис глобальной, а в своих истоках — европейской, западнохристианской цивилизации отчасти также связан с катафатическим прочтением карт бытия. Конструктивность и позитивность вкупе с античным наследием хороши и эффективны до определенного предела, пока не пересечен рубеж и сформирован сверхсложный мир.


Апофатическая форма богословия характерна более для восточного христианства, чем для западного. В западном тоже присутствует апофатика, не будем упрощать картину, но мы ведем речь о культуре. Апофатическое мировидение растворяется в православной культуре, и эта культура оказалась чрезвычайно близкой людям, склонным к экстремальным формам существования, поскольку такой человек и жил постоянно в ситуации снятия покровов. Человек пути обитал вне формализаций, обобщения в его мире быстро изнашивались и ломались. Чрезвычайно сложный мир уже присутствовал в жизни как собственная реальность.


То есть человек пути апофатичен.


— Да, апофатичен, он привычен к иному, приучен к встрече с ним. И соответственно, у русского человека, мира, культуры, идентичности есть свое окно в будущее, поскольку апофатическое миропрочтение может влиять на формирование новой рациональности. Если вдуматься, это звучит как оксюморон, и тем не менее именно апофатичность когерентна сложному миру. Катафатический подход при всех достоинствах сегодня в кризисе, он достиг определенного предела, а открывшийся сложный мир предполагает смену типа рефлексии, глубокое обновление методологии познания-действия. Кроме того, сложному обществу требуется новая антропология: сложноорганизованный человек, который может совладать с нарастающим многообразием, способный к быстрому анализу событий и комплексному действию.


То есть мы неожиданно можем быть к этому больше готовы, чем наши визави?


— Здесь много проблем. Все имеет свой аверс и реверс. Мы говорили о положительных сторонах психологии народа пути — складывавшейся также под влиянием русской версии апофатически ориентированной культуры. Психологизм, способность к длительному напряжению и сверхусилию, стойкость, неприхотливость, выносливость, героизм, жертвенность, суровость, мечтательность, экстатичность, интуитивность, подвижничество, неформальность, непредсказуемость, творческий подход, новаторство и множество иных сильных свойств. Но одновременно в представлениях о русском характере, его описаниях присутствуют такие черты, как стихийность, противоречивость, максимализм как специфический перфекционизм, свирепая устремленность к идеалу, тяга к утопиям при малой склонности к планированию, пренебрежение социальностью, тенденция замещать реальность иллюзией, иррационализм, эсхатологизм, профессиональный дилетантизм, невежество, юродство, тоска, лихость, буйство, разгильдяйство, небрежность, неряшливость...


Кроме того, время, однако, вносило в тему существенные коррективы, и в отстоящей на век бифуркационной точке метрополия уходит во глубину вод. За рамкой беседы остался короткий по историческим меркам, но чрезвычайно плотный, интенсивный советский период, формировавший собственную версию народа — советскую идентичность. Этот импринтинг в национальной психее требует отдельного анализа: период модернизации всегда критичен для души, но опыт советской реконструкции в чем-то уникален, что видно в таком существенном покушении на национальные символы, как радикальное изменение имени и всей символики государства.


Это была не только политическая и социальная революция, но также символический и антропологический переворот, когда колонизированная социальная и национальная провинция на время утвердила себя на месте сгинувшей метрополии. И, сохранив ее очертания и наследство, воспроизвела в дальнейшем новый имперский формат. Наконец, должно еще понять, что же такое Российская Федерация — очередной скорректированный временем наследник имперского («федеративного») груза? Каковы ее ценностные основания, возможная историческая траектория, стратегия, перспектива? И насколько сильна происходящая сейчас коррекция русской идентичности?


Но у России при всех пережитых пертурбациях есть культурная преференция и свой золотой ключик — ее corecompetition: способность людей к рождению творческих идей, новых образов, смыслов, мемов, хотя не всегда сопровождающаяся их удержанием и развитием, тем более технологизацией. В геоэкономическом же атласе мира, интегрирующего шесть деятельных пространств7, Россия могла бы быть творческим, а не нефтегазовым источником планеты людей.


Спасибо большое, Александр Иванович. Действительно, в разговоре мы затронули столько всего, что хотелось бы обсудить подробнее, тут много сюжетов. И тема духовного пространства России, нашей идентичности — тема неисчерпаемая, которая стыкуется с огромным количеством вызовов сложного мира. Поэтому очень рассчитываю на новую встречу.

Примечания
1 Русская идентичность. Дорога жизни / Под редакцией Дмитрия Андреева и Александра Неклессы. — М.: ИНТЕЛРОС — Интеллектуальная Россия, 2012. Адрес в Интернете: http://www.intelros.ru/russkaya-identichnost.html
2 Неклесса А. И. Прыжок лягушки. Мир как сумма взаимодействий. — Клуб «Красная площадь», 2013. Адрес в Интернете: http://www.intelros.ru/club_red_square/21534-globalnaya-transformaciya-mir-kak-summa-vzaimodeystviy.html
3 Неклесса А. И. Окна в будущее: культура сложности и самоорганизации. — Полис. Политические исследования. 2015. № 1. — C. 85–110. Адрес в Интернете: http://www.politstudies.ru/files/File/2015/1/8.pdf
4 Неклесса А. И. Мировидение: транзит методологии управления и организации социального знания в конце ХХ — начале ХХI века // Метафизика. Научный журнал — М., 2012, № 4. — С. 121–128. Адрес в Интернете: http://www.intelros.ru/readroom/metafizika/m4-2012/18301-mirovidenie-tranzit-metodologii-upravleniya-i-organizacii-socialnogo-znaniya-v-konce-hh-nachale-hhi-veka.html
5 Неклесса А. И. Преодоление Евразии (Геоэкономический этюд). — Полис. Политические исследования. 2014. № 3. — С. 27–46. Адрес в Интернете: http://www.politstudies.ru/files/File/2015/11/2015-1-NEKLESSA.pdf
6 Неклесса А. И. Кризис мировидения. — Полис. Политические исследования. 2013. № 3. — С. 6–29. Адрес в Интернете: http://www.politstudies.ru/files/File/2013/3/2.pdf
7 Неклесса А. И. Геоэкономическая система мироустройства // Развитие и экономика. Научный и общественно-политический альманах. — М., 2013, № 7. — С. 112–122. Адрес в Интернете: http://www.intelros.ru/readroom/razvitie-i-ekonomika/e7-2013/20385-geoekonomicheskaya-formula-miroustroystva.html


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России".