Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№7, Июль 2016

ОТКРЫТАЯ ТРИБУНА

Александр Неклесса
Гадкие лебеди

 

Культура, пытаясь воплотить гармонию и взнуздать хаос, способствует просветлению мысли и нормотворчеству, облегчающему экзистенцию. Война — ее антипод, это массовое, организованное политическим субъектом насилие, имеющее целью установление иного порядка, легальность смерти и разрушения. Она обнажает травматизм жизни, погружая в серьезность, риск и моральную ответственность.


«Война уничтожает самое прекрасное создание Бога — она уничтожает человека. <…> Даже сегодня, после двух мировых войн, можно говорить о третьей войне, которая явлена нам в локальных конфликтах, массовых убийствах, уничтожении людей и других преступлениях агрессоров и террористов» (папа Франциск).


Диверсанты, переодетые в гражданскую одежду, когда-то считались отбросами войны, преступившими ее суровые законы, провоцируя к тому же репрессии против населения. Их предавали позорной казни. А зазубренный меч (фламберг) был в прошлые времена основанием для казни на поле боя. Война предъявляет дьявольские альтернативы, подавляет нравственные чувства и содержит злой парадокс — это опровержение цивилизации, пена отчаяния — отлив, приоткрывающий людское дно, питаемая человеческими жертвами антиистория… Но одновременно война и сопутствующие ей обстоятельства — могучий стимул технического прогресса. Что же такое модернизация оружия и развитие военных искусств: доблестный порок, хирургическая опция, легитимное зло или скрипящая ступень эволюции?

Война и мир обретают новый статус
Мы живем «в эпоху перемен», но, кажется, частое повторение тезиса стирает остроту содержания. Наш опыт — социокультурный, экономический, военно-политический — связан с индустриальной эпохой. И, несмотря на обилие в новейшей истории разного рода революций, — с иной скоростью социального времени. Где-то, начиная с последней трети ХХ века, время в человеческом космосе ускоряется, разночтения множатся, мир обретает новый статус, который сейчас проще определить как «сложный мир». Опознание, осознание изменившихся обстоятельств отстает от реальности; как результат — мы попадаем в ловушки интеллектуального и морального кризиса, неточных карт, дефицита имен для нахлынувшей новизны.


Понятие «гибридная война» в последнее время широко распространилось, стало актуальным, даже модным. Хотя само явление, по крайней мере в некоторых существенных аспектах, не столь новое.

В основе феномена — трансформация институтов индустриального общества при транзите к постиндустриальному, постсовременному статусу, определяющее качество которого не тотальная инакость, а комплексный, сложный, гибридный характер. Новый мир предполагает смену типа рефлексии, основательное обновление современных институтов и прописей познания-действия. Кроме того, сложному обществу требуется сложный субъект, способный к быстрому анализу и комплексному действию.


Сложный мир воплощает в своей практике не только высокие промышленные технологии, но и новые социоконструкты. В ХХ веке североатлантическая цивилизация, примеряясь к интегральному миростроительству, попыталась реализовать три исторических проекта, менявших сложившиеся формулы:
(а) мироустройства — универсализация системы национальных государств;
(б) экономики — формирование глобального свободного рынка;
(в) безопасности — делигитимация войн в системе международных отношений.

Деконструкция континентальных и морских империй, происходившая на протяжении прошлого века, сопровождалась созиданием национальных государств, суверенитет в которых переходил к политической нации, корни чего уходят к особенностям понимания в европейской культуре достоинства и прав человека. Отмена таможенных границ вела к образованию глобального рынка товаров, услуг, капиталов как трамплина интенсификации и самоорганизации экономической практики. Стремление утвердить режим международной безопасности подрывало легитимность войн, что должно было обеспечиваться коллективной волей наций и сопровождаться процессом разоружения или ограничения вооружений. Совокупность всех трех проектов представляла модель нового мира, а ее реализация мыслилась апофеозом и концом истории.


Замысел, однако, столкнулся с серьезными препонами. Революция масс трансформировала суверенитет нации в управляемый ее частью (партией) авторитарный либо тоталитарный этатизм. Деколонизация проявила серьезное различие ценностных ориентиров и глубокую социальную неоднородность глобального сообщества, чреватую структурной декомпенсацией и дестабилизацией культур, переселением народов, конфликтом цивилизаций. Рифом же на пути к глобальной безопасности — но и могучим инновационным стимулом — несколько парадоксальным образом оказался ядерный фактор. Парадоксальным, поскольку ядерная угроза стала как раз препоной на пути развязывания мировой «горячей» войны. Однако ядерное оружие в распоряжении весьма разных субъектов мирового сообщества явилось, в конце концов, препятствием для завершения проекта.


Ядерный stumble block инициировал поиск нестандартных решений в сфере безопасности, породив, в частности, феномен холодной войны, а в числе иных инноваций создавал и совершенствовал косвенные, локальные, гибридные формы противоборства1.


Холодная война — трансъядерная. Ее сценарии учитывали возможность применения ракетно-ядерных вооружений, но строились таким образом, чтобы избежать смертельно опасной ситуации.

Оружие Судного дня предопределило поиск оригинальных прямых и косвенных средств господства. Новый тип силового противостояния включал в себя смешанные формы агрессивных действий, реализовав на планете распределенное множество локальных («африканских») войн и ползучих конфликтов. Развивались технологии деструктивных операций и активных мероприятий при формальном неучастии либо ограниченном участии регулярных вооруженных сил с той или другой стороны. Отлаживалось манипулирование общественным мнением и экспертными суждениями, множились формы коррупционных и диффамационных схем, способы проведения подрывных акций. Общественная жизнь фактически становится заложником боевых действий нового типа.

Усложнение пространства военных операций
Гибридные, сетецентрические, преэмптативные, энигматичные, нелинейные, ползучие, иррегулярные, превентивные, дистантные войны, мятеж-войны, прокси-войны, пиар-войны, дисперсные/диффузные. А еще паравойны с участием обезличенных войск, криптоармий, частных военных и разведывательных корпораций, эскадронов смерти, инсургентов, добровольцев, наемников, комбатантов неопределенного генезиса. Все это становится сегодня горячей темой, но это не означает, что глубокая трансформация феномена не была своевременно замечена и осмыслена.

«В условиях начавшейся войны всех против всех следует ожидать возникновения многослойной всепланетарной системы, состоящей из национальных и религиозных, классовых и возрастных структур уничтожения людей. В наше время неприменима прежняя классификация войн: мировая, региональная, локальная и вооруженный конфликт. Война теперь другая, для уничтожения противника широко используются непрямые действия, информационное противоборство, участие наряду с регулярными также нерегулярных вооруженных формирований», — писал более полувека назад профессор военных наук, последний начальник штаба Корниловской дивизии Евгений Месснер2.


Государства (генеральные субъекты) вели войны по определенным стандартам, предполагавшим автономию гражданской и военной деятельности, то есть армии сражались с армиями. Война со временем стала индустриальным феноменом, сформировались военные (боевые) комплексы, оснащенные высокотехнологичным инструментарием, профессиональные кадры действовали в соответствии с уставами, развивалась логистика все более масштабных операций. Бюрократия занималась регламентацией этих предприятий, заключались международные соглашения, подписывались женевские конвенции и т. п.


Конечно, множились и отклонения от эталона, происходила деградация «европейского эталона» войны, прежде всего в ситуациях транзита, чаще — революций, генезиса новых субъектов военно-политического действия и международных взаимодействий. А в глобальном масштабе — при столкновении идеологий и культур либо резкой асимметрии сил.


Наиболее распространенные девиации — партизанские действия, диверсии, терроризм, скрытое участие иностранных войск и наемников, массированное проведение сопутствующих (небоевых) операций. Черты гибридности мы видим практически во всех локальных вооруженных конфликтах ХХ века. Это смешение субъектов действия, участие войск регулярных, иррегулярных, иностранных, явных и закамуфлированных, герильи, гражданских лиц, совмещение психологических, информационно-пропагандистских мероприятий, демонстрационных действий, провокаций, различных форм саботажа, сепаратизма, разрушения инфраструктур легитимной власти, подрыв воли к сопротивлению.


Вектор трансформации феномена после Второй мировой войны — история военных операций от Корейской войны до коллизий, связанных с экспансией «Исламского государства», деятельность которого в России запрещена. И сумма террористических / контртеррористических акций — симбиотическая война с многоликим террором.


Корейская война включала в себя помимо боевых действий между Севером и Югом прямое, но публично не декларированное столкновение вооруженных сил СССР и коалиции во главе с США (а позже еще и неофициальное участие китайских «добровольческих» войск). Между бывшими союзниками по антигитлеровскому блоку велась ожесточенная воздушная война с сотнями сбитых самолетов и многочисленными жертвами кадровых военных как с советской, так и американской стороны. Однако участие в этой трехлетней кампании было признано в СССР лишь в 1960-е годы, а в США корейская война имела юридический статус… «полицейской операции».


Следующим полигоном был Вьетнам. Он также продемонстрировал неформализованное участие регулярных вооруженных сил. Массовое — северовьетнамских на территории Южного Вьетнама и ограниченное — советских «военных советников» на территории Северного. Новацией же явилось наступление Тет в январе-феврале 1968 года, решившей исход войны во Вьетнаме. Его психологический эффект показал, что войны в изменившихся условиях могут выигрываться не только за счет прямого силового превосходства. Одновременный самоубийственный удар всеми имевшимися в распоряжении Вьетконга силами стал психологическим шоком не только для американских войск, но через посредство СМИ — для населения США. Несмотря на последующую эскалацию, регулярные войска Южного Вьетнама и его могучего союзника в конце концов уступили поле боя синтетической армии, состоящей из кадровых частей Севера вкупе с иррегулярными подразделениями Юга.


С течением времени масштаб локальных конфликтов снижался, однако их общее число росло. Возрастало также типологическое разнообразие, множились тактические и стратегические новации. Складывался феномен полисубъектной войны с террором, использующей все более изощренные технологии, но по своей сути оставаясь актуальной разновидностью все той же мятеж-войны или описанных еще Карлом Шмиттом иррегулярных войн: революционных, партизанских, диверсионных3. В Африке распространялись американо-советские прокси-войны, на Ближнем Востоке новой формой противостояния стала интифада, а в наши дни горячие точки планеты — это Донбасс, Сирия, Ирак, Афганистан, Ливия, Йемен, «Исламское государство». Кажется, призрак вялотекущей перманентной войны все-таки возобладал над альтернативным апокалипсисом Исайи и мечтой Канта о «вечном мире»…


«Исламское государство» — новый феномен, значение которого стремительно возрастает. Это уже не разветвленная подпольная организация, наподобие «Аль-Каиды», но распределенное множество де-факто легальных, самоуправляемых территорий, подчиненных единому центру, эклектичные союзы pro et contra, переселение миллионов, невидимые бригады, рассредоточенные в различных местах планеты. Это также предчувствие «катастрофического терроризма» на европейском континенте — ситуации, чреватой культур-шоком: возможностью уничтожения объектов культурного наследия и цивилизационной памяти не только на Ближнем Востоке, как в Пальмире или Мосуле, а непосредственно в сердце Европы в русле стратегии сокрушения духа врага, то есть деструкции национальных, культурных, религиозных символов, образа жизни современной цивилизации. При всем значении древних артефактов Лувр или Сикстинская капелла и «европейский стиль жизни» значат для современного человека неизмеримо больше.


Агрессивные действия сегодня могут реализовываться не только в физическом измерении, но и в финансовых, информационных, коммуникационных сетях, вестись с помощью кибератак, радиоэлектронных манипуляций, экономических угроз, инновационных управленческих методов и психологических инструментов, применяемых в интеллектуальных, творческих, конфессиональных, антропологических средах. Рождается, таким образом, феномен расплывчатых, диффузных, асимметричных войн, происходит радикальная модификация силовых акций и методов боевых действий, смещение культурных и смешение пространственных границ, взаимопроникновение субъектов и объектов операций. Множественность версий событий и способов их интерпретации нарушают внятность мировой картины: сложность воспринимается как хаос или не воспринимается вообще.


Постсовременная война — эффективная форма комплексной борьбы, обезличенной, с размытой субъектностью. Вооруженное противоборство на том или ином ТВД может оказаться демонстрационным действием, то есть элементом более сложной политической стратегии, преследующей иные, нежели публично заявленные цели. Сценарий воздействия подразумевает создание неопределенности, деморализации противника, внесения в его оценку ситуации стратегической растерянности с целью захвата инициативы и успешного продвижения в желаемом направлении.
В некоторых же предельных случаях видимая часть конфликта может являться сфальсифицированным маневром, а сама операция будет развиваться по скрытому плану с параллельной трансляцией симулякра как мирных, так и брутальных композиций, представляя в технологичной или неоархаичной упаковке лукавый спектакль эпохи постмодерна. Моделируя подобные экстремальные композиции, отчасти с акцентом на будущее, можно, образно говоря, победить противника, а он либо внезапно очнется, либо об этом узнает «только на следующий день».


Существует много дефиниций гибридной войны, разные авторитеты определяют ее по-своему. Заместитель генерального секретаря НАТО Александр Вершбоу дал следующее определение: «Гибридная война сочетает в себе военную угрозу, скрытую интервенцию, тайную поставку оружия и систем вооружения, экономический шантаж, дипломатическое лицемерие и манипуляции в средствах массовой информации с прямой дезинформацией». Или вот характерное мнение Валерия Герасимова, начальника Генштаба России: «В XXI веке наметилась тенденция к стиранию границ между миром и войной. Войны уже не объявляются официально, и больше не следуют установленным правилам». В сухом остатке постсовременный военно-силовой конфликт (гибридная операция) — это синтез неопределенных по принадлежности и составу агрессивных акций, расширяющих (расшивающих) возможности конвенциональной политики и применяемых для деконструкции нежелательных обстоятельств, подчинения либо уничтожения противника.


Иначе говоря, гибридная (сложноорганизованная) война — технология суммарного форсированного/силового воздействия на ситуацию. Это динамичная, подвижная категория, которая имеет несовпадающие формулы реализации, связанные с возможностями и горизонтом планирования субъекта. Подчас она оказывается своеобразным субститутом и амортизатором использования регулярных вооруженных сил и боевых средств в полном объеме, однако данный тезис двусмыслен, а его реализация асимметрична. Тут многое зависит от достигнутого тем или иным персонажем уровня управления сложностью, наличия когнитивной и финансовой мускулатуры.


Индустриальные и постиндустриальные страны различным образом реализуют идею синтетической, «безразмерной» войны. Различие наблюдается и в качестве применяемых средств, включая новейшие боевые технические средства и сетевые технологи (рои мини-дронов, модификации «умной пыли», автономные системы, команды специальных операций, распределенное множество координационно-логистических узлов), и в асимметрии возможностей использования невоенных инструментов. Развитие кризисных ситуаций напоминает течение инфекционных заболеваний, поведение перманентно атакуемых популяций или компьютерных токсинов. Соответственно, эффективная (гиперэкологическая) стратегия купирования строится не только на успехе военных операций против дисперсных армий, но главным образом на модификации среды или ее полной перезагрузке.


Фиксируются как минимум два регистра гибридных операций: доминантно-боевых и доминантно-гражданских. То есть у каждой технологической страты — своя навигация доминирования. Причем возможности высокоорганизованного субъекта находятся вне компетенции и компетентности другого. Иначе говоря (упрощая по необходимости общую картину), одни персонажи находятся в сложном положении, а другие располагают сложными инструментами, но в обоих случаях это некий ситуационный инвариант.


Гибридная война сдерживает и, в конечном счете, распыляет вооруженные силы противника, ориентированного на индустриальные, контактные методы военных действий. Хотя неофициальность и правовая неопределенность гибридных акций на первый взгляд расширяет спектр возможностей, но в ряде аспектов сковывает, подчас существенно, свободу операций, ограничивая, в частности, выбор сценария и применение стандартных кинетических сил и средств. Гибкое же, комплексное применение высоких технологий двойного назначения и гражданских механизмов — экономических, финансовых, информационных, доступных развитому социополитическому организму, — позволяет достигать критических целей иными способами, нежели использование конвенциональных войск или даже прямая угроза их применения.


Важный рубеж — изменение соотношения между боевыми действиями и прочими операциями, актуализация паравоенных механизмов подавления противника, гражданских средств господства. Кроме того, ряд функций и задач могут передаваться различным контрагентам на аутсорсинг.

Интеллектуальный императив
Деструктивные новации гибридной войны — следствие транзита мировой ситуации, осознания ее открывающихся особенностей, освоения арсенала новых возможностей в условиях, когда прежние категории и персонажи утрачивают релевантность эпохе. «Мы стараемся определить, как вести войну против того, что не является национальным государством, и как вести войну в странах, с которыми мы не находимся в состоянии войны» (Дональд Рамсфелд).


Сегодня мы наблюдаем трансформацию категории безопасности и коррекцию института войны как процесса массированной индустриальной деструкции. В ситуации транзита от индустриальной метрики к постиндустриальной, расплывчатости категориального аппарата возникает комплекс военно-теоретических проблем, связанных с дефинициями. К примеру, какова адекватная актуальной практике формулировка категории «война»? Где рубеж различения войны и мира? Как определять границы перехода агрессивных действий и силовых конфликтов в военные? Насколько символическая победа совпадает с фактической? Что есть окончание войны, и как квалифицировать наступление мира, etc.


Гибридной войне, ведущейся в условиях гибридного мира при обилии высокотехнологичного индустриального и постиндустриального инструментария двойного назначения, требуется гибридная (синтетическая) система управления — организационный гештальт. Для достижения важных, но неприемлемых и деструктивных для оппонентов целей координируются действия в обширном диапазоне. Природа постсовременного конфликта неформальная, нечеткая, дискретная — своего рода «битва с тенями», полифункциональная земная «невидимая миру брань». Отчасти она напоминает разрастание метастаз, имея конечной целью перерождение среды, становление иного порядка. Универсализацию режима перманентных гибридных операций, военных и паравоенных взаимодействий как новой социально-политической нормы. Периодически повторяющиеся глобально интегрированные действия, в том числе малозаметные и рассредоточенные, включают военные компоненты, используемые зачастую неявным образом при сохранении сложившейся оболочки внешних связей и видимости режима глобальной безопасности.


Эклектичные постсовременные войны софистицированы: с одной стороны, они имеют сложную природу, с другой — морально уплощены и люмпенизированы. Затруднения испытывает сторона, зажатая рамками внешних и внутренних рестрикций, ограниченностью творческих инициатив, узостью интеллектуального кругозора, фрагментарностью доступного для анализа контекста. Противник может не заявлять прямо о военных намерениях, интегрируя в многообразных комбинациях не только широкий спектр средств, но и несовпадающие интересы весьма различных персонажей. Иначе говоря, «вместо отдельных врагов, использующих разные методы войны — традиционные, нерегулярные или террористические — мы можем столкнуться с противником, который будет применять все формы и тактики войны одновременно» (Френсис Хоффман). Более того, появляется возможность искушать оппонента непредвиденными действиями, отличными от текущих деклараций и заявленных целей, мультипликацией прокси-персонажей (способных к амбивалентным действиям), созданием ложных горизонтов, маскировкой намечаемых рубежей.


Растет значение нетривиальных сценариев и активов. Стремление к нанесению максимальных боевых потерь и разрушению индустриальных объектов замещается захватом стратегической, информационной, психологической инициативы, управляемой фрустрацией противника, организацией замешательства и конфликта в круге лиц, принимающих решения, подавлением их воли, подведением к принятию критически неверных решений. Приветствуются и стимулируются активная преадаптация4 к изменению условий игры, введение новых неравновесных факторов («боевых демонов Максвелла»), координация межведомственных усилий, управление графиком событий, подвижный властно-правовой консенсус, использование гражданских, псевдо-гражданских, других неформальных инициатив, наличие и демонстрация моральной силы. Это также использование высокотехнологичных интеллектуальных систем, радиоэлектронных, кибернетических, информационных, психологических средств и техник.


Венчурный поиск способов метаполитической агрессии, то есть действий, выходящих за рамки конвенциональной политики, ведется в облачном пространстве между наличным правом и его интерпретациями. Все это требует глубокой перестройки системы управления концентрированной агрессией и ее силовыми аспектами. Одновременно происходит процесс овладения инструментами, технологиями с высокой результативностью, но доступных различным, в том числе невоенным агентствам и негосударственным субъектам, включая гражданских лиц.


Вовлечение невоенных лиц и организаций в процедуры гибридных конфликтов ведет к пересмотру законов войны. Так, сегодня существенно меняется статус средств информации в целом и военкоров в частности. Коррекция включает юридическое переоформление круга законных целей, статуса комбатантов, переосмысление состава привилегированных и непривилегированных страт. К последним (unprivileged belligerents, illegal combatants) начинают относить военных корреспондентов, дистанционных операторов, находящихся на территориях других стран, руководителей операций двойного назначения, etc.


В своей основе война — это сверхусилие, мрачное искусство практики, эффективная проекция энергий реконструкции и деконструкции, направленная во внешний мир. Постсовременная война — следствие переизбытка инициатив в условиях острого кризиса и нравственной дезориентации, сужения мировидения, информационной перегрузки, технологического изобилия, падения роли международных организаций («мыльный пузырь мирового сообщества»), отражение общего кризиса коммуникации.


При всем том парадоксальная черта постсовременных войн — возврат к особенностям и характеристикам войн позднефеодальной Европы, сопровождавшихся не столько боевой, сколько интенсивной переговорной, закулисной активностью между сторонами (см. опыт самой знаменитой — Столетней войны), будучи элементом политико-династического и доменно-денежного пасьянса. Война не доводилась до, казалось бы, логического конца — тотального разгрома противника, «зависала» на продолжительные периоды, не завершаясь явной победой или капитуляцией, и порою могла развоплотиться без четкой фиксации итогов. С другой стороны, моральный диссонанс гибридной войны сопоставим с нравственными коллизиями «варварских» и антиколониальных войн, религиозно или идеологически мотивированных конфликтов либо перипетиями концепта тотальной войны в прошлом веке.

Окончание следует
НЕКЛЕССА Александр Иванович,
руководитель группы «ИНТЕЛРОС — Интеллектуальная Россия»,
член бюро Научного совета «История мировой культуры» при Президиуме РАН

Примечания
1 Генерал Иона Михай Пачепа, заместитель начальника внешней разведки Румынии, в своих воспоминаниях ссылается на характерное заявление руководителя Первого главного управления КГБ генерал-полковника Александра Сахаровского: «В сегодняшнем мире, когда ядерная бомба сделала использование военной силы устаревшим, терроризм должен стать нашим главным оружием» (Iona Mihai Pacepa and Prof. Ronald J. Rychlak. Disinformation. — N.Y., 2013).


2 «В прежних войнах важным почиталось завоевание территории. Впредь важнейшим будет почитаться завоевание душ во враждующем государстве... В будущей войне воевать будут не на линии, а на всей поверхности территорий обоих противников, потому что позади окружного фронта возникнут фронты политический, социальный, экономический; воевать будут не на двумерной поверхности, как встарь, не в трехмерном пространстве, как было с момента нарождения военной авиации, а в четырехмерном, где психика воюющих народов является четвертым измерением» (Евгений Месснер. «Мятеж — имя третьей всемирной». — Буэнос-Айрес, 1960).


3 «Практически отсюда вытекает вопрос, в каком количественном отношении оцениваются действия регулярной армии в открытой войне к иным методам борьбы, которые не являются откровенно военными. На этот вопрос Мао отвечает четким уравнением: революционная война — на девять десятых скрытая нерегулярная война и на одну десятую — открытая война регулярных войск. Немецкий генерал Хельмут Штедке на этом основании сформулировал определение партизана. Это борец указанных девяти десятых ведения войны, который предоставляет лишь заключительную десятую часть борьбы регулярным вооруженным силам. Мао Цзэдун отнюдь не упускает из виду, что последняя десятая часть является решающей для окончания войны» (Карл Шмитт. «Теория партизана». — 1962).


4 Эффективная преадаптация — это сумма проактивности (целенаправленной разведки, анализа и действий по освоению будущего), превентивности (устранения надвигающихся угроз) и преэмптивности (опережающего заполнения вскрывшихся ниш).


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России".