Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№10, Октябрь 2016

ИНТЕРВЬЮ

Александр Неклесса
Николай Ютанов

Война в сложном мире

 

Александр НЕКЛЕССА, руководитель группы ИНТЕЛРОС («Интеллектуальная Россия»), заведующий Лабораторией «Север-Юг» ИАФР РАН, и Николай ЮТАНОВ, главный редактор журнала «Конструирование будущего»

Александр Иванович, мне хотелось бы поговорить о войнах и переменах, происходящих с войнами. В чем специфика войны в современном мире? Какое у нее сейчас лицо?


— Иное, нежели прежде. К тому же у этого феномена и так много граней. Война — хирургия перемен, эксцесс властного диалога, раздор порядка, форма результирующего насилия, кризисная самореализация политорганизма, чреватая хаотизацией. Это парадоксальное соединение противодействия и ограждения жизни в критических, стремительных обстоятельствах, сопряженное с метафизикой человеческой природы и дискурсивностью изъявлений зла.


Война — одна из констант истории, но ее лик изменчив. Битвы древнего мира и боевые порядки античности, регламенты средневековых баталий и сражений эпохи Просвещения, тем более современности, различаются весьма заметно, однако перемены в их специфике, пожалуй, менее существенны, нежели та сумма трансформаций, которая творится сейчас. И та, которую нам еще предстоит пережить.
Привычное клише «человечество переходит от индустриальной цивилизации к постиндустриальной», если приглядеться, механистично и схоластично. Констатируя перемены, оно не характеризует субстанцию, существо, статус нового мира. Равно как не способствуют этому другие распространенные префиксы, наподобие «нео» или «транс». Пожалуй, самой краткой, но содержательной дефиницией реальности, наблюдаемой в становлении, является «сложный мир». Это пространство перманентного углубления, ветвящейся реконструкции, где субъекты, события, институты преображаются, обретая комплексный характер. В том числе — война. В эпоху modernity эта предельная форма силового конфликта была институализирована в соответствии с индустриальным форматом цивилизации. Сегодня же в ситуации универсального транзита не только совершенствуются вооружения и переписываются военные уставы, но меняется и само понимание деструктивного феномена.


До гуманитарной катастрофы ХХ века война обладала определенной легитимностью, динамика мира корректировалась войной. В индустриальном обществе она обретает черты индустриального предприятия. Обзаводится стандартизованной техникой, высокотехнологичной логистикой, специфической бюрократией, подробными военными прописями и правовыми регламентами. Однако после атомной бомбардировки Японии война эпохи индустриализма ощутила свой потолок и одновременно — обрела новые горизонты: оружие Судного дня предопределило поиск иных средств и форм силового противостояния. Ядерный stumble block породил, в частности, феномен холодной войны («мир, который не есть мир»), создавая и совершенствуя косвенные, ползучие, гибридные формы противоборства, расплодив на планете локальные войны и периферийные конфликты разной степени интенсивности: Корея, Вьетнам, Африка, Ближний Восток... Холодная война в каком-то смысле уже была трансъядерной, то есть ее сценарии, конечно, учитывали возможность применения ракетно-ядерного оружия, но строились таким образом, чтобы избежать подобной смертельно опасной коллизии.

Сегодня военное противоборство, трансгрессируя обретенный цивилизацией барьер (делегитимацию и криминализацию войн), избегает по возможности официального декларирования и открытого применения национальных вооруженных сил, трансформируясь в синтетическое межведомственное и по возможности обезличенное действо. Пересматривается и формат прямого боестолкновения.

Предпочтение отдается дальнодействующим, высокоточным межвидовым средствам, применяемым в различных операционных средах. А в сценариях вероятных конфликтов в предвидении серьезных перемен больше внимания уделяется многомерности боевого пространства, нетрадиционным ситуациям и симбиотическим формациям. У этой трансгрессии имеется также негласный сумеречный аспект — устранение прописанных цивилизацией ограничений и правил проведения активных агрессивных операций, смешение военных и гражданских, легальных и криминальных форматов.

Об усложнении композиций военного искусства свидетельствует развитие профессионального языка. В военную теорию проникают такие понятия, как «проактивность», «неопределенность», «комплексность». Речь, по сути, идет об активной разведке будущего, его опережающем деятельном освоении. Анализируются отдаленные и гипотетические обстоятельства, определяются пути преадаптации, средства купирования тех кризисов, которые еще не произошли. Сценарная проработка возможных конфликтов в стилистике многозначности сопровождается превентивными акциями по искоренению опознанных угроз на стадии их зачатия. Еще одна актуальная категория — преэмптивность. Корень слова — «пустота», то есть имеется в виду выявление и заполнение релевантных ниш, которые противник не видит.


Изменение представлений о войне стимулируется перерождением феноменологии вооруженной борьбы. Война становится более изощренным, диверсифицированным искусством, сопряженным со становлением подвижного, комплексного мира с расширяющимся спектром возможностей и рисков. Объекты разной сложности подчиняются несовпадающим законам. Военная теория индустриального толка критикуется и корректируется. Стали модными китайские исторические трактаты, в которых постулируется, что воевать на поле боя — дело неудачников в политике и стратегии. Прежнее целеполагание, связанное с обретением прямого территориального контроля, становится своего рода обузой, требующей излишних усилий, выкачивающей ресурсы и ограничивающей свободу действий.


Происходит переосмысление оккупации как социокультурной реконструкции, и как результат — уклонение от физического овладения территорией и прямого боевого столкновения, хотя рецидивы случаются. Примером такого территориально-властного мышления явилась недавняя Крымская операция, спланированная и реализованная в геополитических категориях, в то время как правовая, геоэкономическая и геокультурная проблематика остались на периферии рассмотрения и стратегирования. Клаузевиц, кстати, хорошо понимал, что в войне речь идет об эффективной кризисной реконструкции: в своей основе это проецирование воли, имеющее конечной целью установление иного порядка.

ВЛИЯТЕЛЬНАЯ ТЕНЬ И ЕЕ НЕМАТЕРИАЛЬНЫЕ АКТИВЫ


— Большинство экспертов и специалистов говорят сейчас о новой технологической платформе для ведения военных действий. Огромные боевые роботы, рои роботов, беспилотные аппараты — и наземные, и воздушные, и водные. Насколько новые технологии изменят облик войны, и как они скажутся на военных стратегиях?


Индустриальная цивилизация произвела на свет высокотехнологичную деструкцию. Но в постиндустриальном понимании техника уничтожения — не самое главное. Да, растет эффективность традиционных вооружений, совершенствуется оружие как массового, так и селективного поражения — высокоточное, противоракетное. Развиваются средства радиоэлектронного воздействия, создаются роевые системы, разнообразные дроны, экспериментальные образцы «разумной пыли», другие дистанционные, роботизированные средства рекогносцировки/поражения, информационные платформы, интегрированные с автоматизированной боевой сетью, экзотичное умное оружие: автономные системы, снабженные искусственным интеллектом. Совершенствуется также мобильное оружие для локальных и самостоятельных боевых групп. Но в войну нельзя играть одной мастью — только «пиками». Козыри также переменчивы: исключительное внимание к технике, ориентированной на прямое нанесение ущерба и деструкцию, — все же особенность индустриального понимания войны. Кроме того, имеет место определенный социокультурный диссонанс: оружие индустриального и биполярного мира не вполне соответствует миру с распределенным множеством угроз.


У технико-технологической логистики возникают свои серьезные проблемы. Увеличение закупочных цен на новые виды оружия устойчиво превышает темпы роста военного бюджета, а стоимость обслуживания возрастает еще быстрее. Причем большая часть этой техники никогда не используется на поле боя. Смысл боевого инструментария — обеспечить победу в конфликте. Но что если переосмысленные цели отчасти или даже преимущественно могут достигаться за счет применения иных средств, не из реестра привычных вооружений? В таком случае логична переоценка сложившейся номенклатуры военно-технического инструментария и объемов его производства, что, конечно, является проблемой и закладывает предпосылки серьезных противоречий.


Военная машина — это мощь, способная воздействовать на обстоятельства, не только извергая огонь и железо, но отбрасывая влиятельную тень. Сегодня опознаются и апробируются средства господства, выходящие за рамки традиционных боевых регламентов. Внимание уделяется опережающим разработкам, адаптации технологий, перетекающих в военную сферу из гражданской, включая высокие гуманитарные технологии — high hume. К процессу привлекаются различного рода частные предприятия, интеллектуальные корпорации, венчурные организмы. Расширился диапазон противоборства: к ареалам суши, моря, воздуха, космоса добавилось киберпространство, в процессе становления — психолого-социальный домен.


Особый кластер средств активного господства — сумма технологий и механизмов, способных реализовать универсальную транспарентность: программирование взаимопроникающих пространств (pervasive computing), системы глобального мониторинга и коммуникации (planetary skin), интеллектуальные (активно-адаптивные) навигационные структуры с дополнительными функциями, сопряженные с геопространственной разведкой (geospatial intelligence), способные к широкому охвату целей и непрерывному наблюдению. Это также совокупность информационных структур (global information grids), обеспечивающих наблюдение за почвой, атмосферой, промышленными выбросами, электропотреблением, геологическими и климатическими процессами, инженерными, технологическими, финансовыми, социальными, антропологическими ситуациями при помощи спутниковых и наземных систем мониторинга, включая данные радиочастотных идентификаторов и наноразмерных датчиков.


Постсовременная война обновляет инструментарий, обретая не только сложную технику или комплексные технологии, но также компетентных профессионалов: сложноорганизованных солдат, операторов и командиров. Поддерживать синергийный тип военной организации возможно лишь при наличии суммы определенных человеческих качеств и существенного культурного капитала, особенно в форме неявного/личного знания, моральной устойчивости, когнитивных способностей, адаптации к длительному нервному напряжению и пиковым перегрузкам, актуализации интеллектуальных преимуществ и кросс-культурных компетенций. На подходе (в экспериментальной фазе) психофизическое модулирование. В военных операциях существенным преимуществом является присутствие дивергентных профессионалов — хорошо вооруженных и защищенных людей, владеющих не только военными искусствами, но также другими квалификациями, составляющих в сумме пластичные модульные организмы, способные оперативно купировать чрезвычайные и нестандартные угрозы, ориентироваться, адаптироваться, неоднозначно мыслить и автономно действовать в ситуациях неопределенности.


Война — разрушительное усилие, то есть сумма действий, опровергающих сложившиеся обстоятельства. Ключевой вопрос — конечная цель военных усилий и траектория ее достижения. При планировании кампании могут быть применены различные по эффективности методологии анализа-действия-управления. За период после «горячей» мировой войны прошлого века сменилось несколько методологических платформ, связанных с анализом многофакторных ситуаций и управлением масштабными событиями. Это исследование операций, системный анализ, системная (индустриальная) динамика, управление матричное, косвенное (рефлексивное, точечное, поведенческое), синергийное (переход от поведенческих аттракторов к ценностным). На основании данных методологий создается методический и технологический инструментарий, применяемый при разработке и реализации военных операций.

А можно привести примеры? Особенно про «верхние этажи».


Например, в операции «Буря в пустыне» использовалась методика рефлексивного управления противником — учет ментальности Саддама Хусейна. Предполагалась высокая вероятность существенного изменения им характера иракской обороны при признаках продвижения войск США в направлении не Кувейта, а Багдада. Однако движение американских частей, якобы направленное в центр страны, образовало дугу, вонзившуюся в оборону оккупированного Кувейта, действительно ослабленную из-за перегруппировки иракских элитных частей. В результате цели кампании были достигнуты без сколь-либо существенных потерь.


А вторая кампания? Там же явно другая схема.


Во время второй иракской кампании («Иракская свобода») также применялись оригинальные методики, в частности, связанные с точечным («акупунктурным») управлением. Например, с блокированием счетов избранных лиц, сопровождавшимся указанием на линию поведения, необходимую для их разблокирования. В результате собственно военная кампания по полному разгрому иракской армии была проведена за три недели. Однако ее цели были спланированы в рамках прежней военно-политической логики и соответствующих схем.


Операции на Ближнем Востоке в определенном смысле не имели временной границы. Скорее они вписывались в стратегический дизайн, представляя звенья, опорные площадки гибкой системы управления, состоящей из следующих элементов:
– поддержание высокой боеготовности элементов войск, находящихся в условиях практически перманентной мобильности или боевых действий низкой интенсивности;
– внешний контроль над ключевыми/критическими зонами и окружающей средой, сохранение быстрого доступа в горячие точки;
– выстраивание синкретичных коалиций, налаживание коммуникации и синергийного взаимодействия различных сил и агентств в агрессивной среде;
– апробация инновационных методов проведения боевых, разведывательных и логистических операций, включая нетрадиционные; испытание техники и вооружений;
– использование частных военных корпораций, создание конъюнктурных оперативно-тактических союзов и гибридных коалиций.
В пределе же важна не «полная и окончательная» победа в том или ином конфликте, а иное: перехват и удержание стратегической инициативы, создание инфраструктуры координации, контроля и управления в подвижной, децентрализованной среде — там, где «события руководят планами». При этом возможен пересмотр принципов физического, территориального доминирования, в результате чего значительная часть военной нагрузки может быть передана союзникам и партнерским коалициям. Боевые и технические задачи могут решаться даже теми силами, которые в прежних сценариях расценивались как противники. То есть сегментированный «противник» отчасти сам выполняет комплекс операций, особенно тех, которые по тем или иным причинам избыточно обременительны.

Такой ход достаточно понятен. Особенно если противник живет в другом типе войны.


Исторические и политические ландшафты изменяются не только посредством войн, однако неумелая реконструкция может привести к прямому применению вооруженных сил. Стратегический просчет Сталина в свое время обернулся колоссальными человеческими и материальными потерями для СССР. Примерно то же можно сказать о его послевоенной внешнеполитической растерянности, приведшей к Корейской войне и вписавшей страну в невыгодный контур мировых связей. Кризисы 1953, 1956, 1962, равно как и 1966–1968 годов предполагали выбор путей в будущее, что отразилось в серьезных, хотя и подковерных, схватках элиты… Если же оглянуться на недавнее прошлое, можем вспомнить 2003 год, когда Россия, Франция и Германия оказались солидарны в негативном отношении к перспективе новой иракской войны, и проступал облик иной Европы, нежели мы видим сегодня.


Или обратимся к коррективам, которые вносит сейчас в проблематику мироустройства доктрина Обамы. Соединенные Штаты вплотную приблизились к ресурсной независимости, включая энергоресурсы (по крайней мере, в рамке американского континента), что стимулирует снижение военно-полицейской активности, особенно когда та или иная ситуация не представляет непосредственной угрозы национальной безопасности. Императивом века становится не наличие традиционных ресурсов, но технологическое и антропологическое продвижение, экономики же ранжируются в соответствии с индексом их сложности, а не в категориях ВВП и подобных. Впрочем, это, наверное, уже другая тема, «другая история», как приговаривали любимые вами братья Стругацкие.


Еще одна паравоенная повестка — экспансия трансграничного терроризма, использующего преимущества распределенной организации и сетевого «управлениядикостью» (undernet), что повышает его адаптивность и эволюционные возможности. Тему «шахидизма» как антропологического оружия вряд ли следует рассматривать в качестве исключительно исламистского явления, корни феномена глубже, а перспективы шире. Это может быть, к примеру, атомизированный суицидальный терроризм, не имеющий прямого отношения ни к одной из идеологических или конфессиональных доктрин, будучи симптомом универсальной актуализации культуры смерти. Квазиислам, вероятно, инициирует более опасные формы агрессии по отношению к современному обществу и цивилизации, колонизируя земли, где конфессиональные или социальные мотивы замещаются психологической доминантой. Подобное расширение военной/паравоенной проблематики предполагает различение и сопряжение социализации и персонализации, жертвенности и ярости, усилия и насилия.

ВОЙНА В ЗАЗЕРКАЛЬЕ


— Полвека назад Герберт Маршалл Маклюэн писал: «Истинно тотальная война — это война посредством информации. Ее незаметно ведут электронные средства коммуникации — это постоянная и жестокая война, в ней участвуют буквально все. Войнам в прежнем смысле слова мы отводим место на задворках вселенной». В современном подходе — это же не просто гипертрофированные пропагандистские сражения?


Интересна двусмысленность, присутствующая в этих словах, учитывая сопутствующий тезису обертон — расползание горячих локальных конфликтов в те годы на «периферии человеческой вселенной».

Что же касается основной мысли Маклюэна, то она вполне отражает Zeitgeist информационной эпохи. Как в экономике произошел сдвиг в направлении неосязаемых активов, так и в иных сферах, включая военное искусство, наметилась экспансия творческих преобразований. Правда, возникает вопрос о соотношении реалий и метафор, различении борьбы и войны, силы и насилия. В пределах нового века «универсальная война» (если считать таковой) не ограничивается модерацией поведения и впечатыванием желаемого образа ситуации посредством коммуникаций. В ходе революции элит доминирование обретается все-таки не управлением стереотипами, но усвоением сложных практик, адекватных вскрывшейся нелинейности. Параллельно происходит размывание этического кодекса современности.

Модификация среды вкупе с революцией сознания повышает вероятность аутотрансформации и универсального переворота (сингулярности). Актуализируется и другой аспект информации — обретение при помощи суммы технических устройств и технологий комплексного образа ситуации, позволяющего эффективно реализовать управление событиями.


Популярная гибридная метаморфоза может рассматриваться как возникающее свойство — коррекция стереотипа летального, кинетического насилия за счет переосмысления феномена как новой универсалии и сопутствующей имплантации нетривиальных активов в ткань повседневности. Будущие битвы становятся более сложными, характер угроз — неопределенным, состав союзов — непостоянным. Перемены в пространствах «видимой брани» выявляют нетривиальные проблемы, формируют новую норму, стимулируют создание инновационных средств господства. Военные операции «будут осуществляться в незнакомой обстановке и в незнакомом месте. При этом армии будут противостоять неизвестные враги, входящие в неизвестные коалиции», рассуждал генерал Дэвид Дж. Перкинс.

В постсовременной среде меняется сам язык войны, растет значение социальных взаимодействий, кодов дипластии и суггестии, скорости реакции, мастерства в создании ситуаций «превосходящих возможности анализа, прогнозирования, выработки правильных решений и их реализации» противником. Стремление к нанесению разрушений и потерь все более замещается захватом стратегической, психологической, информационной инициативы, фрустрацией противника, его моральным сокрушением, организацией замешательства и конфликтов в круге лиц, принимающих решения, подавлением воли, подведением к принятию критически неверных решений.


Вовлечение невоенных лиц и организаций в процедуры гибридных конфликтов стимулирует ревизию законов войны, пренебрежение ее традициями и ритуалами. Коррекция включает переоформление круга законных целей, статуса комбатантов, состава привилегированных и непривилегированных страт. И коль скоро существенно меняется статус средств информации, то естественно, что происходящие в военной сфере изменения затрагивают не только, скажем, дистанционных операторов, находящихся на территориях других стран, или руководителей операций двойного назначения, но также, к примеру, военных корреспондентов.

То есть война становится этакой непременной и универсальной технологией? В свое время было конверсировано понятие стратегии, которые с легкой руки Мацушиты Коносукэ быстро вошли в практику мирной жизни. Сформировался другой тип мышления, ориентированный на цели, задачи и пути их решения.


Я бы сказал несколько иначе: война обретает более широкий, нежели сугубо милитарный смысл. Этот процесс можно толковать двояко. Как силовую экспансию и экспликацию, то есть внесение в мирные виды деятельности сурового подтекста — опознание и использование их в качестве оружия. Или же воспринимать как специфическую пацификацию, при которой качества и формат военных действий по-своему социализируются и гуманизируются. Дело тут, скорее, в степени удержания морального императива. Комплексный мир интегрирует то, что некогда было дисциплинарно рассечено: война, экономика, культура, индивидуальное и групповое развитие вновь сливаются в единый фрактальный континуум. В неотчетливой, синтетической вселенной ценности — источники социокультурной гравитации: целостность оказывается результатом непрерывного продвижения к цели, ее постижения.


Художественные гештальт-интерпретации провоцируют и опережают аналитический дескрипт подобно превосходству «жуткого дальнодействия» (spukhafte Fernwirkung) над процессами с темпоральной компонентой. Например, связанными с вычислением. Военное искусство, как агрессия, так и борьба с напастью, — составная часть человеческой природы, действие, в конечном счете обращенное на самого носителя несовершенных свойств и совершенствуемых умений: сопряжение оголодавшего либо уязвленного естества с земным или трансцендентным ему сопротивлением. С этой точки зрения, война, будь то усилие или насилие, принуждение или сопротивление, уже от века разлита во всех формах человеческой деятельности. В контексте универсального усилия категория победы утрачивает значение события, обращаясь в последовательно-динамичную, эмерджентную категорию.

Как на этом фоне выглядит Россия? Есть ли у нас методы, методики, технологии, сравнимые с теми, которые применяют США?


Речь идет не только о методах/технологиях. Однако в этом месте беседы, чувствую, нужно сделать шаг в сторону. Мы оперируем понятием «сложность», но, боюсь, как бы не возникла аберрация в восприятии данной категории. Сложная система — это не запутанный блужданиями в «дурной бесконечности» лабиринт и не свалка неразобранных проблем и событий, а весьма специфичная, развивающаяся динамическая организация, управляемая за счет познания/признания непростых, неочевидных, странных закономерностей бытия. Ее отличительные свойства: способность к обильному производству разноречивой информации, самоусложнению и самоорганизации, наличие фактора неопределенности (протейную природу подобных систем недавно зримо продемонстрировали эксперименты с плазмой в космосе). Если сложность и предстает перед нами как хаос, то это беременный хаос, в подвижных очертаниях которого присутствует иной, нежели ранее известный порядок. Со времен Луи де Бройля и Эдварда Лоренца данная проблематика стала одним из генеральных направлений исследований.


Человеческий интеллект способен преодолевать шаблоны сознания, вскрывая неоднозначность того, что представляется простым и очевидным, постигая умом комплексный характер реальности, физической и социальной, которая зависит от позиции и намерений соучастников-наблюдателей. Процесс отчасти подобен подстриганию английского газона, он требует сосредоточения опыта и персонального мастерства, но также — подлинности в промыслении оснований и непредвзятости в представлениях будущего естества. Прежняя система при этом пытается репрессивно контролировать, порою прямо подавлять развивающуюся и самоорганизующуюся сложность.


Критически важно вовремя отличить актуальную повестку дня от ложной. Продвижение в будущее в России в последнее (продолжительное) время мыслилось и декларировались как обустройство улучшенной версии настоящего. То есть в русле редуцированного концепта развития — аморфно-позитивных (статичных) представлений о стабильности и попыток апгрейда прошлого в стилистике индустриально-экономических реформ. Настораживает, однако, умножение симптомов неоархаизации. Пример отягощенной редукции целеполагания я уже, кажется, приводил, обмолвившись об экономистичном подходе к исчислению развития, причем на основе дремучих показателей наподобие ВВП. Но разве развитие страны/народа сводимо к экономике? Да и достижения экономики — лишь к росту ВВП? Экономика — суть деятельное производное от состояния общества. С российским ВВП вообще забавно выходит. Люди при относительно небольших затратах извлекают из земли то, что в ней находится. Получается же, будто они это измыслили-изготовили-произвели, что лишний раз подтверждает: ВВП — негодный инструмент. Экономика высокого уровня, чреватая инновациями и экспансией — продукт сообщества, адаптированного к сложной деятельности, обладающего актуализированным человеческим и культурным капиталом, соответствующей инфраструктурой. И не экономика сама по себе является генеральной целью развития, она скорее выражает достигнутый уровень власти над природой/житейскими обстоятельствами, являясь, по сути, инструментом. Это рассуждение — запись на полях более широкой темы, равно как маргиналия по отношению к основной теме беседы, но и в экономике виден тот же вектор перемен — ключевая роль нематериальных активов, особенно человеческих и культурных. А вот тут у России как раз есть проблемы.


Транзит от индустриализма modernity к нелинейной действительности происходит на наших глазах, но не в России. Страна, как и ряд иных сообществ, оказалась в полосе отчуждения от постсовременности и, судя по всему, пребывает в некоторой интеллектуальной растерянности. Альтиметрические российские элиты ощутили оскомину от непростого искусства управления в комплексной среде. Они, в целом, не обладают необходимым уровнем культуры/образования, альтруистическими или отчетливыми моральными качествами, карьерные траектории сложились во многом волею обстоятельств, а не профессионального мастерства. При этом в стране фактически нет ни общей, ни профессиональной интеллектуальной инфраструктуры соответствующего класса. Существует также сумма барьеров между личным творчеством и социализацией результатов. Кроме того, аморализм и короткий, оперативно-тактический горизонт планирования сами по себе чреваты негативными следствиями: постиндустриальной контрреволюцией, деградацией культурного капитала, профанацией и утратой идеалов. Универсальными ценностями становятся денежный доход и авторитетная чиновничья позиция.

Россия в итоге пребывает в очаровании методов XIX — первой половины ХХ века. Воевать «против кого-то» — ментальность рефлекторного типа, в то время как настоящая проблема — проникновение в будущее и его эффективное освоение.


Интеллектуальное и моральное банкротство влекут поражение. Образно говоря, страна — это не «площадь неба», а «сумма звезд». Разновекторный, экстенсивный статус конфронтации — гротескный субститут, псевдоморфоза суперпозиции: это туман мира как симптом погружения в неопределенность «ни мира, ни войны». Отыскивая объяснительную предпосылку, впору задуматься о схожести (когерентности) нелинейной политологии с постулатами неклассической физики. Кстати, нынешний министр обороны США Эштон Картер имеет два высших образования: он специалист по средневековой истории и доктор теоретической физики.

Что ж, все происходит в точном соответствии с теоремой Гибсона: «Будущее уже здесь, просто оно неравномерно распределено». Мир же принципиально неоднороден, и пространственная локализация разных фаз развития — тоже.


Или, если развернуть тезу, футур-история как продвижение в инакость формируется в центрах — узлах, где сплетены нервы мира и творится будущее. Оттуда оно распространяется по планете — обретается партнерами, которые соучаствуют в производстве, но не инициируют его; потребителями, которые усваивают прописанную им версию; наконец, теми, кого данный процесс вытесняет на пепелище истории, отчуждая от будущего.


Время стимулирует относиться к положению вещей как транзитной категории. Будущее отрицает прошлое, утверждая в действительности — то есть проращивая — рассеянное в нынешнем множество настоящего. Как результат, творятся метаморфозы, хотя не сразу и не всегда очевидные, конструктивные и деструктивные. В цивилизационной ткани образуются прорехи, в их числе травматические инклюзии наподобие ДАИШ/ИГИЛ (запрещенная в России организация. — Ред.) — пространства демарша против регуляций, своекорыстия и меланхолии цивилизации, подвижные территории, где происходит материализация глубин подсознания, агрессивно-эскапистских грез в стилистике a la «Дюна». Присущие тому же ИГИЛ активизм, акционизм, утопическая футуристичность, элементы политического франчайзинга и даже спорадически взлетающие «черные лебеди» вызывают резонанс, провоцируют возмущения в среде людей, фрустрированных изъянами глобального сообщества.


Такие квазигосударства — образования, в сущности, не столько фундаменталистские, сколько постмодернистские. Это «пена дней», в ИГИЛ даже ислам весьма специфический. На зыбкие территории стекаются люди, которых по разным причинам мейнстрим цивилизации активно не устраивает, и они ищут компенсацию в иных версиях реальности. Данные политико-психологические локусы — будь то ИГИЛ или Донбасс — контркультурный фетиш, который мыслится и реализуется симпатизантами и прозелитами как исход из постылого существования, экзистенциальный транзит, конвертация безнадежного социального отчуждения в обнадеживающее культурно-конфессиональное, сопряженное с сепаратными картами будущего. Человеческая вселенная оказывается не многополярной, а многоуровневой, слоистой. И подобно физической вселенной или швейцарскому сыру — с червоточинами.

КИТАЙ, СТРАНА ОТЦОВ И ЛОВУШКА ГЕДЕЛЯ
— То есть, если обобщить, в ближайшем будущем нам потребуется полное переформатирование понятия «война» в массовом сознании? И с учетом неравномерности распределения будущего по территориям, и с учетом новых методологий?


— Описание — это интерпретация. Для эффективного поведения оно необходимо, но недостаточно. Конструирование (прописывание) будущего сопряжено с проблемой: настоящее будущее — иное состояние человеческой вселенной по отношению к уже известному, то есть прошлому. Сознание не сталкивалось с массовым проявлением новой феноменологии, и ему неизвестны возникающие в подобной среде закономерности. Однако военному искусству свойственна презумпция реализма — слишком жестко здесь проверяются идеи и предположения практикой. Военные — те, кто лучше других знает темную сторону жизни/войны. Этот специфический здравый смысл обоснован особым характером принимаемых решений, ценой исполнения и неисполнения приказов, необратимостью событий, неожиданными потерями и болезненными неудачами, синектрическими эффектами. Феномен войны приходится адаптировать и к существующему положению вещей, и к вновь возникающим обстоятельствам, причем оба регистра могут активироваться одновременно. Стратегическое планирование существенно отличается от оперативного: доминанта первого — контекст, результативность второго — текст. Тактические и стратегические цели порой прямо противоречат друг другу. Рефери тут — горизонт планирования.


Да, приходится размышлять, как именно будет происходить трансформация феномена, продолжим ли мы по-прежнему оперировать категорией «война» в грядущей исторической ситуации. Сегодня все чаще используются эрзац-определения. «Асимметричный конфликт», «силовое противоборство», «принуждение к миру», «гуманитарная интервенция», «миротворческая», «стабилизационная» или «антитеррористическая операция». Китайцы, признанные авторитетами в гибридных и теневых войнах, утверждали, что воевать нужно косвенно, без формальных деклараций, оттягивая начало собственно боевых действий, осуществляя «реконструкцию реальности» как альтернативу «нанесению ущерба».


Кстати, в Китае в конце прошлого года в медиагруппе, близкой к нынешнему руководству, была опубликована статья «Реформа структуры, реформирующей систему, является самой важной» — о трех уровнях реформирования: технологическом, системном и структурном. Интересно, что именно в Китае об этом зашла речь. Суть статьи примерно такова: для эффективной адаптации к непростому, быстро меняющемуся миру главное не (а) модернизация инструментов и технологий, и даже не (б) реформирование правил игры, важнее всего — (в) реформирование власти, то естьструктуры, инициирующей, проектирующей и реализующей реформы.


Судьбоносные реформы реализуются усилиями элит либо авторитарной власти. При этом, однако, критически важна полнота национального консенсуса, умело сопряженного с ценностями общества и целями страны, а не интересами отдельных групп. Грамотная реструктуризация власти — ключевое условие успеха. Долг национальной элиты — создание умной прописи реконструкции. От качества исполнения задачи, от того, как промыслен и прописан общественный договор, зависит, возводится ли здание на скале или же на песке. В последнем случае, пребывая в геделевской ловушке, конъюнктурный субъект перемен будет в той или иной степени имитировать, а не эмитировать будущее, поскольку на деле он стремится удержать (а по мере возможностей и улучшить) ситуацию, сопряженную с преимуществами собственной позиции, то есть фактически продлевая status quo. Сегодня даже те, кто в российской политике пытается заниматься реформами, находятся в этой ловушке.

Как и в случае с новыми способами ведения войны, напрашивается пример.


— Развитие как постижение и созидание сложной реальности аккумулируется и проявляется в культурных и антропологических результатах. Если «будущее уже здесь, просто оно неравномерно распределено», то из обителей количественного индустриализма люди (в персональном статусе) мигрируют в несуществующий до времени мир, где категория количества утрачивает былое значение, уступая первенство качеству среды и личности. Что и является источником/критерием перемен (то есть эволюция особей влечет эволюцию сообщества). Примерный аналог подобной ситуации — генетическая мутация в биологическом организме, когда уникальное (то есть единичное) событие способно преобразить и преобразовать всю систему. Ответ же на ваш вопрос о социальной аппликации — формирование в теле распадающегося политорганизма контробщества, обладающего интеллектуальным и моральным превосходством.


Дело, по-видимому, вот в чем: социосистема сложна по своей антропологической природе, поэтому, как любой био(социо)ценоз, чревата взрывчатыми фазовыми переходами. Иначе говоря, стратегирование должно быть диалогично и диалектично (причем с привкусом негативной диалектики), а не монологично и нормативно, то есть реформы (как структурный транзит) предполагают испытание будущим, перманентный властный диалог, наличие критического класса. Эффективность системы сопряжена с развитием концептуальной разведки, механизмов самоорганизации и высокой адаптивности (жизнеспособности и вариабельности), а не просто с контролем, управлением и целеполаганием.


Решающую роль играет доминанта: преобладание поисковой либо охранительной активности. Нарастание же оборонного сознания проявляется сегодня в логике российского законодательства, нацеленной, в частности, на консолидацию силовых и политических механизмов. Так, согласно введенному с 1 января сего года «Плану обороны на 2016–2020 годы», при возникновении кризисной ситуации «наряду с Вооруженными силами, другими войсками и воинскими формированиями к территориальной обороне привлекаются силы и средства всех федеральных органов исполнительной власти, региональных администраций и местного самоуправления» (Валерий Герасимов). В данную логику вписывается также создание института Росгвардии, соединившей военные и правоохранительные структуры.


Косвенный, но многозначительный симптом диссоциации: Джордж Буш-младший, который действовал в категориях апгрейда, России был внятен, а стратегию Обамы уже плохо понимают. Равно как и зигзаги нынешней президентской избирательной кампании в США.

Есть ощущение, что проблема апгрейда — проблема системная. Невозможно же пересобирать, конструировать будущее в какой-то одной части системы — и апгрейдить другую. Или вообще не апгрейдить.


— Ну почему же... Модель слоистого универсума как раз об этом — все дело в том, насколько целостной является система, или же речь идет о сумме сопрягающихся, однако практически автономных систем. Мир не без химеричности. Причем со-бытие разнородных политорганизмов в одном хронотопе стимулирует не только развитие, но также цивилизационную коррупцию, портит историческое и этическое зрение, поощряет мимикрию, провоцирует демонстрационные эффекты. Вот опыт Северной Кореи под боком — вполне отчетливый апгрейд, даже какой-никакой ракетно-ядерный прорыв реализован.


Практически все ситуации так или иначе разрешимы. Вопрос, как правило, не в том, имеется ли решение, вопрос в его цене. Журнал «Конструирование будущего», как я знаю, тесно связан с движением российских фантастов. Если не ошибаюсь, соотношение апгрейда как модернизационной иллюзии и действительного кризиса перехода — одна из ключевых тем (если не основная) братьев Стругацких. Это не только рефлексия на тему практически универсального (в их ментальной вселенной) прогрессорства. Вот, к примеру, частный эпизод из «Обитаемого острова»: оппозиция вкупе со Странником собирается свергнуть диктатуру Неизвестных Отцов, то есть олигархию, однако мыслит власть, в сущности, в прежних категориях, совмещая понятия власть и ее аппарат, смешивая вплоть до аберрации суверенитет нации и статус носителей делегированных ею полномочий, извращая принцип инаугурационного вассалитета. Поэтому и нет желания отказываться от излучателей.


Поясню: речь идет не о способе решения возникшей дьявольской альтернативы, а об основаниях и, главное, горизонтах политической позиции. На том этапе вроде бы вынужденной, однако рискующей стать инвариантом. В то время как реальное будущее предполагает переворот, то есть консенсус на ином, скальном, основании и восстановление утраченного. Власть метафизична, действительная катастрофа — крах мировидения, коррупция и растрата ценностей. Может поэтому Страна Отцов — отсеченный «остров», хоть и обитаемый.

А были ли в России попытки не апгрейда, а создания нового консенсуса?


— В начале прошлого века — системная революция, у которой было несколько движущих сил. В результате основной конфликт развернулся не с прежним властным субъектом, а между ними. В любом случае та революция предполагала реальную смену элит и версии нового общественного договора. Схожее ощущение было на излете 1980-х, однако в 1990-х в России не произошел пересмотр социополитического кода. Случился «противоход», почти как в «Обитаемом острове», сопряженный с ползучей санацией гражданской самоорганизации, уплощением народного (властного) представительства. А затем все пошло по накатанному маршруту, включая «сохранение излучателей», но в усовершенствованном, согласно логике апгрейда, виде. Однако система, которая себя перманентно реплицирует, пусть и в иных личинах, внутренне существенно архаизируется — это ведь своего рода социальный инцест.

И последний вопрос. Насколько длительным может быть процесс изменения мировой системы? Или хотя бы отдельных стран, той же России?


— История в современном мире имеет также пространственное выражение. Рассуждения на данные темы — в рамках разговора о будущем — лет двадцать-тридцать тому были в России практической озадаченностью. Сейчас ситуация изменилась. Что касается «мировой системы», предельный рубеж антропологического универсума — грядущая сингулярность, актуальный — новый формат личности и среды обитания (ценоза), сложный характер взаимодействий, комплексный статус реальности.


Есть, однако, психологическая проблема. Трансформация нелинейна по природе и драматична по содержанию — это не продвижение куда-то, а несбалансированное изменение чего-то, столкновение с хаосом, мутация, преображение. Обострение ситуации ускоряет время и повышает риски. Будучи асимметричным и скачкообразным, не исключая поворота и повторения, процесс реализуется не в хронологической последовательности, по крайней мере, не для всей популяции. Время расщепляется на автономные локусы и разновекторные регистры. Будущее сосуществует с настоящим (и прошлым), мы живем сегодня в потоке галопирующих перемен с возрастанием ставок — даже не бифуркаций, а полифуркаций. Представляем же транзит как тот самый апгрейд: движение из пункта А в конечный пункт Б. Иначе говоря, пребываем в ожидании результирующей стабильности, мыслимой как статичность, то есть в своих ожиданиях и предпочтениях склоняемся фактически к карнавализации застоя.

Примерно так в СССР и представляли коммунизм, хотя Маркс определял его иначе: не как состояние, а как «действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние»…


Нас вряд ли ожидает переход к равновесному порядку. Скорее ойкумена будет окутываться усложняющейся оболочкой техносферы и пронизываться энергетикой перманентного транзита, конституируя неравновесный, слабо формализованный, динамичный статус антропологического Империума, населенного многочисленными и разноликими индивидами: мир трансграничных существ и сообществ, осваивающих высокотехнологичный инструментарий. Поэтому люди, наверное, так фантастику и любят. Поскольку она в книгах, а книгу можно в любой момент закрыть и поставить на полку.


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России".