Официальный сайт журнала "Стратегия России". Издание Фонда "Единство во имя России".

 

Главная страница

Содержание

Архив

Контакты

Поиск

 

     

 

 

 

№01, Январь 2020

КОНТЕКСТ

Борис КУРКИН
Уроки Пушкина

 

«Борис Годунов» не был понят ни при жизни Пушкина, ни после его смерти. Трагедию воспринимали или в качестве «картинок с выставки», то есть чисто иллюстративной «романтической» драмы, попутно называя её композиционно рыхлой, «подражанием Шекспиру», или — как в советские времена — гениального гимна «народу, творцу истории».

И дореволюционное, и послереволюционное понимание «Бориса» несло в себе общий порок — историю толковали как явление исключительно «посюстороннее». В этом сходились и дореволюционные либералы, и «революционные демократы», и советские исследователи. То общее, что было присуще и до-, и послереволюционным толкователям Пушкина, их видению истории и мира, сформулировал герой Булгакова, «пролетарский» поэт Иван Бездомный: «Сам человек и правит». Бога нет. Отсюда и соответствующее толкование пушкинской трагедии во всех его многочисленных вариациях. Одним словом, общим идейным знаменателем как дореволюционной, так и советской науки было их безбожие.

Важно и другое: сознание читателя и зрителя пушкинского времени было уже секуляризовано, и вести с публикой серьёзный и открытый разговор о тончайших духовных материях было чревато непониманием и активным неприятием с её стороны. Это было бы и недостойно великого художника, поскольку Пушкин писал не наставление, не проповедь, а художественное произведение, в котором, как писал замечательный историк А. Н. Боханов, «не созерцал историю, а переживал её».

Атеистический взгляд на мир, превращавший его в плоский и картонный, изначально не позволял узреть в трагедии заложенные в ней смыслы, а в Пушкине — глубоко православного художника, историка и мыслителя.

Но что значит православный поэт? Ответим: это художник, пусть и многогрешный (а кто без греха?), в основе идейно-художественного мира которого лежат евангельские идеи и ценности. И не важно, о чём он пишет, важно то, с каких духовных позиций изображает.

Мир Пушкинской трагедии — это мир, в котором живет Бог-Отец, Вседержитель, Творец «небу и земли, видимым же всем и невидимым». А это требует совершенно иной системы категорий, с помощью которых следует прочитывать «Бориса Годунова». Это и мир самого Пушкина, человеческая история в котором есть Промысл Божий (Провидение).

История, «которую нам Бог дал», напишет Пушкин Чаадаеву. Напишет по-французски. А французское «Бог дал» — это не русская обиходная фигура речи. По-французски это выражение следует понимать прямо: «Бог. Дал». И если бы дело обстояло иначе, то какой смысл был бы Пушкину изображать свершавшиеся на глазах его героев чудеса?

Чудо — неотъемлемая часть мира «Бориса Годунова», равно как и мира русской жизни XVII века. Но что есть чудо, и выражением чего оно является?

На этот вопрос дали исчерпывающий ответ святые отцы.

«Бог идеже хощет, побеждается естества чин: творит бо, елика хощет». «Когда пожелает Бог, то нарушается порядок природы, ибо Он творит, что хочет». Так поётся в Великом каноне прп. Андрея Критского.

«Чудеса суть действование Божие», — наставляет Иоанн Дамаскин.

Будем дальше постоянно держать в уме, что Пушкин писал художественное произведение, стараясь ни на йоту не отступать от исторической правды, какой она ему виделась в результате изучения Русской Смуты и «вживания» в её дух.

Пушкин писал своего «Годунова» в родовом гнезде на Псковщине. «Там русский дух… там Русью пахнет!». Здесь, духовной жаждою томим, обращается он к чтению русских летописей и житий святых. Так входит в его жизнь сама русская история, русская трагедия.

Могучее и успешное государство размером в четверть Европы подвергается нападению со стороны кучки наёмников и авантюристов — сброда, сволочи. И вот финал: Самозванец въезжает на белом коне в Кремль.

По прошествии времени даже самые невероятные исторические события начинают казаться обыденными и легко объяснимыми. Они превращаются в привычные, лишённые покрова загадочности и непостижимости, столь поражавшие современников. Вот и события русской Смуты воспринимались в пушкинские времена в качестве преданий старины глубокой — чем-то вроде сказки со счастливым концом для взрослых и детей. А ведь было чему поражаться! Как писал в своем отзыве на трагедию Пушкина историк Н. А. Полевой, «смелый, сильный, могущий властитель» вдруг нисходит в могилу «от бродяги, дерзкого расстриги, от ничтожной толпы его сообщников… никогда фантазия никакого поэта не превзойдёт поэзии жизни действительной».

Но гибель Московского государства от «бродяги» и «ничтожной толпы его сообщников» являлась событием куда более катастрофичным, нежели Русская трагедия 1991 года, а по своему «невероятию» и глубине едва ли не превосходила катастрофу 1917 года.

Современники же русской Смуты не видели никакого иного объяснения случившемуся, кроме вмешательства сил неземных, потусторонних, дьявольских, ибо всё, случившееся на их глазах, превосходило всякое воображение и описание. Жившие в ту пору русские люди ещё не пришли к убеждению, что всем распорядком на земле управляет сам человек.

Но каким образом нечисть обрела ни с того ни с сего такую силу?

Нам не дано знать механику процесса, но Пушкин показывает, что катастрофа разразилась оттого, что и народ, и царь преступили заповеди, порушив некий незримый, установленный Богом порядок («правопорядок»), и теперь всяк расплачивается за свои грехи и «достойное по делом своим приемлет». Равно как и народ в целом.

Устами Варлаама Пушкин прямо говорит об этом в сцене «Корчма на литовской границе»: «Плохо, сыне, плохо! ныне христиане стали скупы; деньгу любят, деньгу прячут. Мало Богу дают. Прииде грех велий на языцы земнии. Все пустилися в торги, в мытарства; думают о мирском богатстве, не о спасении души. <…> Ох, плохо, знать, пришли наши последние времена...».

«Борис Годунов» — это художественное постижение Смуты, орудием которой является самозванец. Быть орудием возмездия Борису за его преступление, и народу за его грехи — «функция» Самозванца. Самозванец в трагедии Пушкина — это не просто своего рода поэт и романтик, не просто поддавшийся искушению — похоти власти, человек, но субъект, заключивший сделку с дьяволом. Пушкин недвусмысленно даёт понять, с чьей именно помощью «бродяга безымянный <…> мог ослепить чудесно два народа». О том, что являет собой сущность Самозванца и в чём заключается его феномен, говорит Царю и боярам пушкинский Патриарх: «Обман безбожного злодея и мощь бесов » (Выделено мной. — Б. К.). Это и есть формула успеха Гришки Отрепьева.

Но и сам он не более чем «расходный материал». И «…горе человеку тому, имже соблазн приходит» (Мф. 18:7).

Самозванец — это человек, взявший чужое имя и отрёкшийся от своего, полученного при крещении, отрёкшийся от родных и близких и всего своего прошлого, играющий чужую жизнь, лицедей, обманщик, маска. У него нет лица, есть лишь личина. Он — псевдоним, вынужденный вечно лгать — раб лжи и отца лжи. Это свойство души и традицию унаследовали и «русские революционеры». Те тоже меняли свои биографии, продлевая зачастую жизнь на бумаге и сокращая её в реальности.

Одержимость бесами наделяет Самозванца небывалой силой: он остается беспечным и легкомысленным даже в самых отчаянных обстоятельствах: он знает и ведает нечто такое, чего не знают и не ведают другие.

«Беспечен он, как глупое дитя; Хранит его, конечно, Провиденье…», — говорит, глядя на Отрепьева, Гаврила Пушкин — предок А. С. Пушкина. Последний, кстати, характеризовался в русских источниках XVII века не иначе как «дияволом наученный». И автор «Годунова» знал это.

Инфернальной фигурой Самозванец предстаёт, к слову, фильме С. Ф. Бондарчука «Борис Годунов» (1986), где дьявольская сущность Самозванца великолепно передана А. И. Соловьёвым.

Самозванство традиционно считалось ересью. И пушкинские герои совершенно обоснованно называют окаянного Гришку «еретиком». Но не потому, что якобы злобному испуганному самодержавию угодно было травить «народного героя», а потому, что в данном случае прослеживается прямая и постоянная связь с другим — первым самозванцем, объявившим себя «богом» и низвергнутым за это с неба. А посему самозванцы суть не просто авантюристы или узурпаторы власти. Это нечто куда более серьёзное и страшное в духовном и практическом планах. Потому-то Церковь и предавала самозванцев анафеме. Самозванец в итоге — враг Христов и богохульник.

Но разве не ими были самозванцы XX века, посыпавшиеся на Россию, словно сор из худого мешка?

Понятно, что при атеистическом прочтении «Годунова» этот пласт смыслов остаётся не просто не раскрытым, но вообще незамеченным.

Самозванцу противостоит... Юродивый. Нет, не «мнение народное» выражает Николка, не мнение «демократической массы», как писал один советский теоретик и как утверждала советская наука. Вернее, мнения Юродивого и народа совпадают лишь в части отношения к Годунову, а в главном — расходятся.

Народ хочет видеть и встретить царя Дмитрия Ивановича, он введён во искушение и пребывает в состоянии одержимости. Обмануть его нетрудно: он сам обманываться рад. Юродивый же, по сути, открытым текстом говорит, что этот якобы «чудом спасшийся царевич» — самозванец и символ смерти, предвестник грядущих бедствий, ибо настоящего царевича зарезал Годунов. Именно это обвинение-знание и бросает в лицо царю Борису Николка.

Зарезал. Совершенный вид. Насмерть.

При всей своей кажущейся простоте ответ Николки несёт в себе очень важные смыслы. Начнем с того, что упоминание имени Ирода напрямую ассоциируется с избиением 14 тысяч младенцев — первых мучеников за Христа. Церковь отмечает их день 29 декабря по ст. стилю. Все они прославлены, то есть причислены к лику святых. В контексте трагедии упоминание имени царя Ирода прямо относит к памяти первых христианских мучеников и прославленному уже на небесах убиенному царевичу.

Упоминание Иродова имени — это ещё и напоминание о его ужасном земном конце: сей царь иудейский был заживо изъеден червями.

Если мы посмотрим текст службы Вифлеемских младенцев 29 декабря, то убийство младенцев прямо связывается в ней с потерей Иродом царства. Будем также держать в уме, что Церковь ставит в вину Ироду не столько само по себе истребление младенцев, сколько стремление убить Младенца Иисуса, которого узурпатор Ирод воспринимал как законного Царя Иудейского (см., например, Евангелие от Матфея, гл. 2). Иными словами, подобным Ироду становится любой убийца законного наследника престола. Так что при кажущейся самоочевидности и «однозначности» слов блаженного всплывает и этот подспудный смысл, нравственно- и религиозно-политическая максима. В прежние времена это понимали все без исключения.

Блаженный Николка предстаёт прозорливцем, провидящим не только страшную гибель Годунова, но и крушение всего Русского Царства. На Русь, как видит Николка, грядёт великое горе, ибо ничем иным, кроме кромешного ужаса, восшествие на Московский трон еретика и бесовского сына кончиться не может.

Эту тему гениально выразил в своей опере на собственное либретто М. П. Мусоргский, в основу которого был положен черновой вариант пушкинского «Бориса». Вот что происходит на сцене в тот момент, когда народ приветствует Самозванца, видя в нем царевича: «Юродивый (смотрит в недоумении по сторонам; садится на камень и штопает лапоть):

Лейтесь, лейтесь, слёзы горькие,

плачь, плачь, душа православная.

Скоро враг придёт,

и настанет тьма,

темень тёмная, непроглядная.

Разумеется, при атеистическом прочтении «Бориса», каковыми были дореволюционные и советские интерпретации трагедии, все эти смыслы оставались нераскрытыми и даже незамеченными: не в коня был корм.

Николка обличает Бориса за святоубийство, неизбежным следствием которого становится пришествие на Русь тьмы. Или, выражаясь современным языком, «политической и государственной катастрофы», в ходе которой погибнут и виноватые, и правые. И невинные младенцы тоже — «их же несть числа».

Следует отметить, что сыскные дела — так называемые изветы, расспросные и обыскные речи — эти «отчёты руководителей правоохранительных органов» времен Смуты, непосредственно предшествующие явлению Самозванца, — свидетельствуют о неслыханном нашествии на Русь всякого рода колдунов, волхвов, чародеев и прочей нечисти.

Юродивый — это молитвенник за всю охваченную безумием Русскую землю, отмаливает грехи всех русских людей и тем самым активно противостоит злу, воплощённому в Самозванце. Блаженный Николка — символ Святой Руси, идеала, без жизни которого стало бы невозможным освобождение Руси от морока Смуты. Он ратник в сфере духа, противостоящий нашествию на Русь нечисти.

Скажем больше: без прозорливого Юродивого не состоялась бы и сама пушкинская трагедия, в которой Николка становится тем, благодаря кому Русь всё ещё жива. Несмотря на её погружение в прелесть и морок, у неё остается надежда на спасение.

Тема «смуты» у Пушкина — сквозная, звучащая, помимо «Бориса Годунова», и в «Полтаве», и в «Медном всаднике», и в «Истории Пугачёва», и в «Капитанской дочке».

Но что есть смута? Это, прежде всего, смута в умах и сознании людей, в первую очередь, сознании религиозном. Это утрата авторитетов, оскудение в народе веры и небрежение к Христовым заповедям, и как неизбежное следствие — девальвация моральных ценностей. Результат катастрофичен: невозможность даже силовыми методами обеспечивать общественный порядок и сдерживать усиливающийся хаос в сознании людей и общественно-политической жизни в целом.

***

Прошел ровно год с момента ликвидации «евромайдана» на Сенатской площади, истинные вдохновители его «ложатся на дно до лучших времен» и ждут своего часа… А перед этим в Западной Европе — Испании, Португалии, ещё не объединённой Италии и на Балканах вспыхивают бенгальскими огнями восстания и революции. В июле 1830 года происходит революция во Франции, напрямую отразившаяся в Царстве Польском, где в январе следующего года начинается бунт, грозивший перерасти в новый «европоход» на Россию.

И вот в это самое время Пушкин выступает со своей трагедией о цареубийстве, самозванстве и вторжении иноплеменников и иноверцев.

Выход пушкинской трагедии в свет в таком политическом контексте — сам по себе чудо. И удивляться следует не тому, что его произведение так долго не публиковалось (помимо неизбежных аллюзий присутствовала интрига чисто литературного свойства), а тому, что она вообще увидела свет при жизни автора. Не был же опубликован при жизни поэта «Медный всадник»!

Актуальность трагедии бьёт в глаза и рождает множество политических аллюзий. Тем не менее трагедия увидела свет именно в это время.

Всё происходящее в ней предстанет при таком прочтении в качестве своеобразного наложения вины народа на вину Бориса. Виновны все. И каждый по-своему. Расплата за грехи становится неотвратимой.

Народ смотрит на избрание царя как на знатную потеху:

Вся Москва

Сперлася здесь; смотри: ограда, кровли,

Все ярусы соборной колокольни,

Главы церквей и самые кресты

Унизаны народом.

Утрачено даже элементарное благочестие: ведь Кресту поклоняются. Эта пушкинская деталь глубоко символична, поскольку именно на Кресте и Евангелии, целуя их, русские люди присягали Царю. Пушкин показывает, что эта клятва верности Кресту, на котором примостился народ, вскоре будет с легкостью попрана и уже заранее считается за ничто. Все лицемерят. Вскоре ситуация будет описываться известной формулой: «Кругом измена, трусость и обман».

Однако в 1917 году ситуация будет еще трагичнее: народ засомневается не только в Царе, но и в Боге. Сомнение в царе есть сомнение в Боге. Верно и обратное.

Начнётся Гражданская война, и вновь посыплются на Русь, словно мохнорылые твари из табакерки, новоявленные самозванцы. Но и в XVII, и в XX веках итоги одинаковы: полный распад государства Российского. Рухнула Русь — опора Православия, Третий Рим, каковым мыслили русские люди своё царство-государство. А если Четвёртому Риму не бывать, то, стало быть, настают «последние времена», о которых и говорил пушкинский Варлаам, сиречь царство антихристово и конец света.

А теперь поговорим о том, в какую точку бьют «вдохновители и организаторы» Смуты. Удар наносится по узловому моменту духовной консолидации русского общества («точке сборки системы», как сказали бы современные «политологи»). Царь Борис объявлен цареубийцей (справедливо или нет — другой вопрос), то есть рушащим установленный Богом порядок. Подчиняться такому царю — великий грех, пагуба души, ибо такой царь вводит подданных в великий грех.

Страшно идти против Русского царевича — «грех велий», но он ведёт с собой на Русь полки еретиков — «воинов антихристовых». Страшно и защищать царя-«святоубивца». Тоже «велий грех», но долг требует защищать Русь от иноземцев. И не просто от иноземцев, а от еретиков, «антихристов»! Защищать веру православную.

Вот такая напасть!

Если царь есть «гарант» правды и христианского закона, то подменённый (ложный) царь есть царь не от Бога, а от сатаны, и царствие его есть царствие сатанинское. А что значит служить сатане? Это означает пагубу души. Посему вопрос о подлинности царя — это не формальный, а самый значимый вопрос, определяющий исход спасения. Но какое же спасение может быть при службе — пусть и невольной, основанной на искреннем заблуждении, — антихристу, самому дьяволу?

Что делать православным? Нет лучшего решения. Все катастрофичны.

Собственно, в самом термине «самодержавие» заложено признание власти Господа над государством. Оттого-то провоцирование сомнений в истинности самодержца и влечёт за собой кровавую смуту. Иначе говоря, общественная катастрофа, непременно разражающаяся в результате подрыва царской власти, показывает и доказывает, что самодержец есть ключевая фигура в «системе взаимодействия» горнего и дольнего миров. Недаром же сказано: «Не прикасайтеся помазанным моим» (Пс. 104:15).

Пушкинский взгляд возвращает нас к источнику этих бед и пониманию их первопричины, заключённой в отказе от христианских ценностей (с недавних пор стыдливо именуемых у нас «традиционными») и фактической подмене их, что и ведёт к катастрофическим последствиям в жизни человека, народа и государства.

Смута наступает, когда понятия Отечества и Царя, доселе нераздельные, расходятся. Триада «Вера — Царь — Отечество» даёт трещину, государство распадается и гибнет. Так начинается народная трагедия.

В советское время нас учили, что главным героем «Бориса Годунова» является народ — носитель высшего нравственного чувства. Но так ли это у Пушкина? Народ — понятие ведомое и, равно как и отдельный человек, может пребывать в различных состояниях.

Он впадает в безумие и беснуется (монолог Бориса), он впадает в прелесть, обманываясь мечтой о царевиче и, как итог, становится цареубийцей. «Вязать Борисова щенка!» — кричит с амвона «агитатор», и народ, согласно пушкинской ремарке, несется толпою: «Вязать! Топить! Да здравствует Димитрий! Да гибнет род Бориса Годунова!»

Впрочем, это уже не народ. Это — толпа, иное состояние людей. Одержимых, впавших в прелесть, беснующихся. Осознание содеянного всё же приходит, но с опозданием. Но что сделано, то сделано. Теперь народ такой же цареубийца, пусть и символический, как и проклинаемый им Борис Годунов. Но когда человек и народ особенно податлив к прелести, насылаемой врагом рода человеческого, к дьявольской прелести? Тогда, когда в человеке и народе оскудевает вера и нарушаются Христовы заповеди.

Скажем прямо: историки пушкинских и последующих времён оказывались далеко позади Пушкина, несмотря на то, что поэт не писал о Смутном времени диссертацию и не имел ни учёной степени, ни учёного звания. Однако именно он обнажил суть Смуты и показал её феноменологию, выразив в художественной форме само существо события, вывел её формулу.

Пушкин оказался не только великим поэтом, но и великим и честнейшим историком, рассказавшим нам о главной угрозе Отечеству и помогающим нам всей силой своего таланта осознать главные ценности, из которых Россия сложилась как государство и без которых для неё нет будущего.

Когда отвергается небесный порядок, страна погружается в Смуту. Мы не знаем, что именно происходит в мире горнем, тонком, зато видим результаты человеческого своеволия на земле. Это и показывает Пушкин в «Борисе Годунове».

Пушкин детально проанализировал для нас все внутренние мотивы, приведшие народ к мятежу и братоубийственной войне, и показал, что в критические моменты истории народ, по сути, оказывается перед одним и тем же выбором: жить по заповедям или прельститься мятежным словом.

Пророчество Пушкина проявилось в его способности подняться над либерально-революционными идеями, господствовавшими уже с конца XVIII века, и открыть читателям и потомкам глубокий и обоснованный взгляд на ключевое событие в истории русского государства.

Гений Пушкина сотворил поистине вневременное произведение, то есть актуальное, живое и значимое во все времена.

КУРКИН Борис Александрович,

писатель, доктор юридических наук


 

 

 

  © Copyright, 2004. Журнал "Стратегия России".